Месяц светит, мёртвый едет - Мария Николаевна Покусаева

слышишь песню и думаешь — это вот оно, это то, что бьётся в груди, когда смотрит Кася на дорогу между полями, когда снятся ей птичьи перья, когда думает она о том, что Маржана уедет. А как надо сказать, так язык что чужой.

— Ничего, — сказала Кася.

И хотела уже сказать сестре, мол, пойдем, насиделись, как появился Лиса.

Он подошёл к роднику тихо, и если бы не дыхание и не кисловатый запах браги, который тащился за ним вслед, Кася бы вообще не заметила, что рядом есть кто-то ещё. Лиса был в шапке, в длиннополом халате, который набросил на плечи, и вот сейчас, вблизи, было видно, что сапоги на ногах у него блестят новизной, а широкие штаны выцвели и потрепались.

Кася порывалась вскочить и бежать — ей почему-то не хотелось быть рядом с чужаком, но Маржана, почувствовав этот порыв, сжала ее руку. Сиди, мол. Не дергайся. Может, человек тоже пришел сюда ради водички — глядишь, похмелье снимет, не будет к вечеру маяться. Целебная же.

Лиса и правда припал к воде, выпил жадно три черпака.

— Прощения прошу, если напугал, — сказал он и легко поклонился. — Жажда проклятущая замучала.

— Прощаем, — ответила Маржана ледяным матушкиным голосом. — А родник — он для всех. Каждый, кто хочет, пьет.

— И дар оставляет, — Лиса достал из кармана монетку и бросил ее в родник — та плюхнулась звонко, засияла, как маленькая рыбка.

Он не спешил уходить, оглядывался. Темный взгляд был острым и внимательным, будто выслеживал что-то или прикидывал, он блуждал по деревьям, коснулся часовни — Лиса покачал головой — а потом вернулся к девушкам.

— А я тебя видел, — сказал Лиса Касе и улыбнулся. — Смотрела на нас. Такую не заметить — глаз не иметь, красавица. Сестра твоя? — он кивнул на Маржану. — Похожи как!

Говорил он ласково и тихо, как будто бы подманивал. И ничего вроде бы плохого, а у Каси щеки вспыхнули и вдоль спины пробежали мурашки, неприятные, липкие такие.

И было так странно не найти острого словечка, чтобы отстал этот чужак. Все слова из головы исчезли, как напугал кто.

— Сестра, — ответила Маржана.

Она устала и начала собирать ленты.

— Что же вы неприветливые такие? — расстроился Лиса и плечи его поникли. — Я к вам с душой… или надо было угощение принести? У меня тут было вроде…

Он пошарился по карманам, похлопал себя по бокам, а потом вынул из-за пазухи яблоко. Похожее на те, которые себе на голову ставил.

— Вот, держи, — он протянул яблоко Касе и та, сама не зная зачем, взяла.

Ее руку накрыла небольшая, сухая и мозолистая ладонь.

— Сладкое, — уверил Лиса, глядя Касе в глаза.

— Катаржина! — окрик Маржаны будто бы морок какой стряхнул.

Кася ойкнула, яблоко упало на землю, покатилось и с плеском ушло в воду, закачалось на ней.

Лиса снова покачал головой, поджал губы — он был расстроен.

— Ай-ай, не хорошо…

— Ты чего привязался? — спросила Маржана. — Других девок на площади нет?

Она злилась, ноздри раздувались, брови сошлись на переносице. Голос из холодного стал другим — с Богданом она говорила как-то иначе, будто бы знала, что прикажет ему — и он послушается, испугается. А сейчас, казалось, сама она была напугана и от того злилась, и голос срывался.

— Есть, — ответил Лиса с хитрой усмешкой. — Да эта больно в душу запала. Так смотрела на меня, — он окинул Касю взглядом с головы до ног и таким взглядом, что Кася покраснела совсем.

— И вовсе я не смотрела! — воскликнула Кася громче, чем хотела бы.

Этот крик что-то сломал. Что-то изменилось, незримое, но осязаемое. Все трое замолчали, глядя друг на друга, а потом хлопнула дверь часовни и кто-то едва видимый в сумерках спустился вниз.

— Вы чего разорались, как придурошные? — свистящим шепотом спросила старушка. — Вас что, не учили, что в святых местах нужно тишину блюсти из уважения и смирения?

Она опиралась на низенькую клюку, вырезанную из узловатого, затейливо изогнутого куска дерева. Выцветшие, но зрячие ещё глаза, окруженные сеточкой морщин, смотрели на Касю строго, а когда старушка перевела взгляд на чужака, стоящего с ухмылкой, будто ничего не слышал, глаза сощурились.

— Уходи отсюда.

— А то что? — спокойно спросил Лиса.

Так спокойно, что стало не по себе.

— Главе пожалуюсь, что за дочерьми его друга волочишься, когда они отстать просят.

— Так я спросить, не надо ли проводить…

— Уходи.

Она подошла к нему почти в плотную.

Лиса фыркнул и, порывшись в карманах, достал ещё одну монетку, бросил ее в родник к первой.

— Приходи к нам, Катаржина, — сказал он, посмотрев Касе в глаза. — В любой вечер. У нас весело. И сестру приводи!

И пошел прочь, только шагов через десять обернулся и крикнул:

— Мы у реки стоим, спроси Лису, там знают!

— Пошел прочь! — старушка-богомолка осенила себя святым знаком и повернулась к ним: — А вы что встали, рты разинули? Понравился вам колдун степной?

— Колдун? — удивилась Маржана.

— Вон, как головы задурил, ишь, — старушка пробормотала что-то тихо, то ли молитву, то ли заговор. — Глаза злые, косые, сразу видно — колдун. И говорит ласково, мягко стелет, — она посмотрела на Касю. — И в головушке сразу пусто стало, да?

Кася смутилась. Маржана взяла ее за руку, пойдем, мол.

— Спасибо, бабушка, — сказала Маржана и поклонилась.

— На благо, внученька, — богомолка подтолкнула клюкой яблоко, все еще плавающее в воде, и с удивительной для старости ловкостью наклонилась и достала его. — Не вздумай ходить! — пригрозила она Касе. — Эти тут проездом. Постоят, погуляют, наберут людей — и исчезнут, а тебе дальше жить.

Она достала нож, маленький, с кожаной оплеткой, села на скамью и принялась разрезать яблоко на дольки.

— Проездом? — спросила Кася.

— А то! Где-то полыхает, а эти идут на запах дыма. И других с собой тянут.

Кася бросила растерянный взгляд на сестру.

— Воевать они идут, — сказала Маржана глухо. — К границам. Там неспокойно.

— Одни разбойники других бить идут, — сказала богомолка и пробормотала что-то себе под нос.

— Внучка, возьми яблоко, положи птицам, — сказала она громче, не обращаясь ни к кому прямо. — У крыльца кормушка. Утомилась я что-то. А ты мне воды подай, — попросила она Касю. — И Богуславе передавай от меня добрый привет, когда увидишь.

Глава шестая: Свадьба

I

Якуб приехал как обещал, ничто ему не помешало: ни дожди, ни лихие люди, ни болезнь. Было солнечно и тепло, будто бы лето решило задержаться, только деревья уже во всю желтели и по утрам стоял над