Месяц светит, мёртвый едет - Мария Николаевна Покусаева

Красавица отдал арбалет и подошел по мосткам. Он прошел совсем рядом, Кася видела изуродованную щеку. Кожа будто поплавилась, как воск, стекла вниз по шее, под рубаху, а потом застыла буграми и рытвинами, лоскутами и шрамами.

Был он выше, шире в плечах, чем хозяин простреленной шапки. Тот чуть ли не присел, задрожал весь.

— Дай, — приказал Красавица и протянул руку. — Хорошая шапка. Моей будет, раз я ее сбил.

Он улыбался, криво, но как мог.

Кто-то заржал, кто-то попытался возмутиться, но его заставили замолчать.

— А если б ты его подстрелил, — сказали из толпы. — Если б убил?

— А я бы не подстрелил, — отозвался Красавица, отряхивая колпак о бедро. Стрелу он зажал в кулаке. — Я не убиваю, если не хочу.

Агнеша вздохнула и сжала Касино плечо снова. Ей тоже хотелось уйти, и Кася заозиралась, пытаясь найти между людскими телами ход для себя и подруги.

Лиса стоял у крыльца, живой, невредимый, уже в своей богатой шапке, стоял, привалившись к перилам, и жевал яблоко. Он поймал Касин взгляд, улыбнулся ей, подмигнул.

Кася отвернулась.

Вовремя — из-за толпы к ним пробралась Маржана, бледная, как снег.

— Пойдем, — сказала она и взяла Касю за руку, как будто бы той снова было пять лет.

Кася покорно пошла, даже с Агнешей не попрощалась. Только обернулась — но подруги не увидела, и Василинка тоже куда-то исчезла.

В голове шумело, мысли метались, как ласточки перед дождем.

Маржана на стала ругаться. Она отвела Касю в сторону от толпы, все еще шумной, но уже поредевшей.

— Нашла жемчуг? — спросила Кася робко.

— Нашла, нашла, — голос Маржаны звучал устало.

Взгляд блуждал, но не бездумно, а будто бы Маржана высматривала кого, чтобы не столкнуться случайно.

Они свернули с шумных улиц к окраине, дошли до маленькой часовни, поставленной у родника. Здесь было темно, пахло мхом и влажным деревом, грибницей, прелью. Родник пробивался из-под невысокого холма, заросшего леском, а за холмом было кладбище. Край города — потому здесь так тихо, ветер только шуршит в ветвях и вода журчит, даже птиц не слышно.

Над родником стоял резной деревянный навес, лежали рядом черпаки и висели выцветшие уже, потрепанные ленты, которые девушки оставляли с молитвой, в надежде на то, что сбудется тайное, сокровенное желание, о котором подруге даже рассказать не решишься. Отец Федор, говорят, ругался, снимал ленты — народной любви ему это не добавляло, а потом смирился, что прихожане оставляют роднику подношение — и отстал от них. Пусть верят девушки, во что хотят, главное — дурного не делают.

Ночь у костров его, видать, многому научила.

На дне каменной чаши видны были цветные стеклышки, мелкие монетки — их тоже бросали, как подношение, хотя можно было оставить пожертвование старушке, которая убиралась в часовне, получить взамен свечу или молитву в нужный час. Часовня посвящалась святому Пантелеймону-целителю и вода, бьющая из-под земли, считалась лечебной. Говорили, что поставили здесь часовню, когда заметили, что к роднику ходят пить лисы и другие звери из леса и полей и исцеляются. Правда то была или нет, никто не знал.

Дверь была приоткрыта. Из часовни тянуло ладаном, воском и дымом. Был ли кто внутри — не разглядишь, а мешать не хотелось.

Кася взяла черпак, набрала воды, выпила и умылась, протянула черпак сестре. Вытерла лицо рукавом. Они с Маржаной сели на скамейку, спиной к городу — лицом к часовне, и Кася положила голову на плечо сестре.

— Что там, у Жданкиной корчмы было? — спросила Маржана устало.

Кася только тут и поняла, что корчма была не чья-то, а Жданы, свахи. Точнее — ее мужа, но все знали, что Ждана в семья главнее. Как она скажет — так и будет.

— Так, — Кася пожала плечами, не зная, что сказать. — Они поспорили, что один с головы другого яблоко стрелой собьет.

— И как, сбил? И никого не покалечил, как я поняла? — так же устало спросила Маржана.

— Сбил. И не покалечил.

— И что, Кася, понравилось тебе на это смотреть? Как дурные мужики лихой удалью меряются?

Кася вспомнила свист стрелы и то, как взвизгнула Василинка. И как у нее у самой сердце вниз упало, когда стрела, тяжелая, короткая, со стуком впилась в стену.

— Нет, — сказала Кася. — Не понравилось.

— А чего тогда пошла? — Маржана подняла бровь вопросительно и слабо улыбнулась. — Заскучала, пока меня ждала?

— Так Агнеша позвала…

Маржана вздохнула и покачала головой:

— Совсем я тебя замучала, сестренка, — сказала она. — Ты по подругам тоскуешь, а я тебя при себе держу…

Кася схватила руку Маржаны, сжала ее крепко, чувствуя, какие у сестры холоднючие пальцы, будто она в тот самый родник ладонь опустила и держала, пока суставы не заломило.

— И вовсе я не тоскую! Ты же уедешь скоро, а они тут останутся…

Маржана рассмеялась, клюнула Касю в макушку и достала новые ленты — показать. Мешочек с жемчугом она держала за пазухой.

— Якуб скоро приедет, — сказала Маржана. — Остановится у Жданы, пока готовимся, тут отпразднуем — и поедем к ним.

Она вздохнула, перебирая пальцами цветные ленты. Ими она вышьет подол зимнего платья, украсит по-своему, не как принято здесь, в Старореченске — так Софья показала однажды, а Маржана подхватила.

У Аники-Вельгемины лентами были вышиты цветы на теплой юбке.

Праздновать хотели во дворе у Томаша, открыть ворота и пригласить всех, кто решит зайти — столы были уже готовы, оставалось дождаться Якуба с братьями и отцом. И успеть до того, как начнутся дожди. Венчаться будут в храме у отца Павла, а жить, пока не уедут, у Жданы во второй избе.

Много же у Жданы добра оказалось!

— Поедешь со мной, — Маржана обняла сестру. — Погостишь у матушкиной родни. Погуляешь на второй моей свадьбе.

А потом уедешь назад — и зимой будешь уже без меня.

У Каси в носу защипало. Вот казалось бы: знала обо всем с зимы, готовилась, а все равно так быстро, так мало времени. Какие там подружки! Не до них. У Каси в груди — щекотная пустота, как подумает, что сестры больше не будет рядом. Будет — где-то там, далеко, жить себе, счастливая, в новом доме, с Якубом, а у Каси ее уже не будет.

— Касенька, ты чего?

И как выразить словами то, что на сердце? А никак! Нет таких слов, чтобы облечь в них мысли. Иногда