Месяц светит, мёртвый едет - Мария Николаевна Покусаева

Маржана ходила то румяная, то бледная. Она успела дошить себе убор, и хорошо: от волнения руки ее, умелые и ловкие, стали будто чужими, пальцы не слушались, стежки ложились криво, хуже даже, чем у Каси. И мысли путались, и взгляд горел. Кася с Милой переглянулись и улыбнулись друг другу: вот тебе и сердце ледяное, пришло время — само растаяло.

Приехал Якуб с братьями, привез гостинцы, подарочки всем, а больше всех — будущей теще. Крепкий чай, сладости, жемчуг, серебряная утварь, книги, чего только не было! Он выкладывал все, Софья улыбалась, а Маржана смотрела внимательно. Сестры сразу поняли: не сам выбирал, невестушка подсказала, чем ее матушку задобрить. Самой Маржане Якуб привез новые сапожки из мягкой кожи, с вышивкой на голенище и блестящими латунными пряжками. Мила фыркнула, мол, мог бы и побольше подарить, но Якуб только усмехнулся:

— А что возить туда-сюда? Не к Маржане подарки приехали, она сама к ним поедет. Будет дома свои сундуки разбирать.

Он подмигнул невесте, а Маржана задрала нос.

— А сапоги новые в дорогу — дело хорошее, — сказал Микаш.

Он приходился Якубу младшим братом и Кася помнила, как он сидел и улыбался на сватовстве.

Казалось — то недавно совсем было, вчера ли, позавчера, двух дней не прошло, но нет. Не успела Кася моргнуть, не успела выдохнуть, не успела за руку сестру взять, а все, вот и свадьба. Уже готовят столы во дворе Томаша, уже доходят в печах пироги, уже лежат в церкви обручальные кольца, золотое и серебряное, оба — с маленькими круглыми гранатами, красными, как загустевшая кровь. Уже скатерти достали из сундуков, принесли утварь, сколотили лавки, чтобы всем хватило места. Завтра вернутся молодые из храма — и откроют ворота, пусть знает город, что Томаш щедр, пусть радуется за его дочь от чистого сердца каждый, кто зайдет во двор.

Вечером Маржана по обычаю ходила в баню с подругами и сестрами, Кася пела со всеми песни, смеялась, щурилась от влажного, густого пара, пахнувшего травами. Вместе со всеми помогала сестре расчесывать волосы, вместе со всеми подавала ей одежду, вместе с Милой надевала на Маржану чистую сорочку, мужскую, сворованную у жениха — тот, конечно, про обычай знал, и привез новую, оставил ее на видном месте, а Мила забрала. Кася была вместе с сестрой, жадно глотала последние часы перед тем, как станет Маржана кем-то другим, незнакомым. И казалось Касе, что хоть она и поет со всеми, смеется со всеми, двигается со всеми вместе, хоть рядом с ней сестры — на деле стоит она в стороне и смотрит как бы со стороны. Причитает со всеми, грустит о невестиной доле, о разлуке печалится, а в глазах у самой — ни слезиночки.

И в храме, стоя рядом с певчими, повторяя славу Господу, Кася чувствовала, что не здесь она, не со всеми, что мысли ее — в прошлом, в зиме еще, в том дне, когда матушка показала ей расшитый жемчугом венец. Или в будущем, которое не случилось пока, в котором она, а не Маржана, стоит у алтаря, прикрытая полупрозрачным кружевным полотном, и держит в руках тонкую свечу. Кася пела, а мысли ее блуждали далеко-далеко. И святые, суровые и грустные, смотрели на нее большими глазами со стен и потолка, и казалось Касе — знают, что у нее на уме, в душе и на сердце.

— Что, деточка, — спросила Ждана, когда они шли из храма. — Грустно тебе?

В носу все еще стоял запах ладана и свечного воска. Людей в храм набилась — тьма, и сейчас, на улице, почувствовав прохладу и свежесть осеннего воздуха, Кася поняла, что от духоты и переживаний у нее зарумянились щеки — аж жгло. Она прижала ладони к лицу, но пальцы тоже были горячи, не помогло.

Хотелось плеснуть в лицо ледяной водой из родника. И плакать тоже хотелось. И исчезнуть, сбежать куда-то. Грудь распирало чувством, но не радостью, а чем-то другим.

— Грустно, — не стала скрывать Кася. — Так грустно, тетка Ждана, что хочу смеяться и танцевать — а получается только со стороны смотреть!

Ждана обняла ее, Кася даже удивилась, но отстраняться не стала. Пахло от свахи вином, едва-едва, глаза от слез блестели, но улыбка была радостной. Чистой.

— Ох, Касенька, — она прижала Касю к себе, как Маржана иногда делала. — Жаль с сестрой расставаться? Уедет далеко, да? Ничего, милая, ничего! Поплачь, если надо! Поплачь! А потом веселись от души, чтобы сестре тоже весело было, что ты радостная!

Кася почувствовала, как в груди что-то оборвалось, как натянутая слишком сильно нить, дзынькнуло, и сразу будто легче стало. И слезы брызнули из глаз, горячие и крупные, мир перед глазами поплыл.

Ждана остановилась, прижала Касю к своей груди. Над ухом зашелестели, застучали бусины — сваха на свадьбу, которую устроила, сама принарядилась, надела много ниток, алых, желтых, прозрачных, и рубаху с богатой вышивкой, и красную кичку. Бусы холодили щеку, Ждана гладила Касю по голове, ворковала что-то утешительное.

Вот потому, наверное, и плачут перед свадьбой, чтобы на свадьбе веселиться.

Кася вытерла слезы, проморгалась, посмотрела на Ждану.

— Полегчало? — улыбнулась та деловито. — То-то же! Беги к своим, дочка, я потом к вам зайду!

Во дворе у дома было уже шумно и людно. Кася взлетела по лестнице наверх, к матушке в светлицу, где меняли Маржане наряд. Там уже толпились девушки, и постарше, Маржанины подружки, и Мила, и Агнеша.

Агнеша поймала Касю за руку, шепнула на ухо:

— Василинку не видела?

Кася помотала головой.

Не до Василинки ей!

Потом было весело, громко и суетно. Во дворе выставили длинные столы, чтобы все гости поместились. Маржана с мужем сидели во главе, как царь с царицей, еще и в венцах. Оба смущались, краснели, радовались. Кася вилась рядом, обнималась с сестрой по любому поводу, пока Ждана не оттащила ее:

— Ты чего под ногами путаешься?!

— Я не путаюсь! — возмутилась Кася. — Я помогаю!

— Вот если помогать хочешь, то помогай, а не вертись! Маржанке не до тебя сейчас, видишь, сколько всего?

К молодым то и дело подходили гости, поздравляли, одаривали, как положено, шутили, подначивали. Пели вокруг песни, порывались Маржану обнять, коснуться алого пояса, чтобы потом год было им везение. Кто-то из парней даже шутливо обещал умыкнуть невесту со свадьбы, из-за чего Якуб побледнел и чуть не полез в драку, а Микашу пришлось его успокаивать.

Мать сидела в окружении других женщин, строгая, красивая, с новым жемчугом, который зять подарил.