Месяц светит, мёртвый едет - Мария Николаевна Покусаева

class="p1">Брызнула грязь, дождевая водица, копыта затопали, рванул ветер — Кася почувствовала его дыхание на щеках, жар больших лошадиных тел, терпкий животный запах.

Она замерла, глядя, как отдаляются всадники, как они превращаются в темные пятнышки, теряются вдалеке. Топот стихал. Вокруг стояла тишина, только внутри, в самом подворье смеялись и говорили.

— Как бы головы не свернули оба, — ахнула женщина рядом.

— Тю! Не свернут! — ответили ей.

— Вон, дорогу развезло, поскользнется — ноги переломает!

— Да что ты наговариваешь, дурная! — прошипел кто-то и сплюнул на землю.

Женщина замолчала.

Кася всматривалась в темнеющую даль, ждала, когда снова покажутся крошечные всадники, вслушивалась, не раздастся ли топот. Ветер нес в себе другие звуки: лай собак, блеянье коз, россыпь неразборчивых разговоров. Ветер доносил запах дыма — в полях жгли все ненужное, отслужившее, запах застоявшейся воды, подгнившего дерева, мокрого сена, хлева, размокшей грязи. На небе за облаками начали зажигаться звезды.

Всадники возвращались.

Кася вздрогнула, когда почувствовала, что рядом с ней кто-то есть, близко, ближе, чем подхожил Кутжа. Она повернула голову и воздух вышибло из груди.

— Богдан.

Он стоял рядом, от него пахло хмелем, дымом, табаком, он был теплый, нет — горячий, как стенка у очага. Он смотрел на Касю, склонив голову, на голове была шапка, новая, а кафтан был старый.

— Здравствуй, госпожа Катаржина, — тихо сказал Богдан.

Смеялся над ней, дразнил.

Касе хотелось вскочить и ударить его кулаком в грудь. Хотелось кинуться на шею. Хотелось сбежать подальше, стать холодной, как Маржана, гордо вскинуть подбородок, смерить взглядом, таким, чтобы все веселье сбивал, всю спесь.

— Ты тут, значит? — сказала она — тоже тихо.

— Я тут. Значит.

Они замолчали.

Всадники становились больше и больше, слышался топот, кто-то один отставал.

Все смотрели на дорогу, ждали. Никому до Каси дела не было.

Никому — кроме того, кто рядом стоял.

— Кася.

— Что?

Он наклонился, близко-близко, к самому уху:

— Я уеду со Щукой, — сказал Богдан.

Кася вздрогнула, когда его дыхание коснулось кожи. Мурашки побежали по спине, губы задергались.

— Третьего дня до рассвета мы снимемся и уедем.

Всадники ближе, видно, что у первого — мелкие косы, они вьются в воздухе, как многохвостая плеть.

— Приходи на мост, Кася, к ручью, — шепнул Богдан. — Хочешь увидеть меня, попрощаться — приходи на то место, где мы…

— Едут!

— Третьего дня. До рассвета. Я буду ждать, пока колокола не прозвонят, а потом уйду. Придешь? — он положил Касе руку на плечо.

Она дернулась, сбросила тяжелую, горячую ладонь. В сердце что-то дрогнуло от этого, заныло больно.

— Кася. Придешь? — еще тише спросил он.

Она кивнула, прикусив губу.

Богдан отошел на шаг, в тень, в сумерки, исчез, а Кася застыла и слезы, которые ей хотелось выплакать, тоже застыли.

Лиса пришел первым, Микаш, смеясь, следом за ним, никто не сломал ног, не поскользнулся, ничего не случилось. Только Софья ругалась, когда они с Милой вернулись домой, и на них обеих, и на Микаша.

* * *

Утро третьего дня было мокрым, холодным и чистым. Ночью лил дождь, шебуршал, шептал что-то. Кася долго ворочалась, не могла уснуть, а когда уснула — сон был тревожным, путанным. Снилось ей, что бежит она и все никак добежать не может. Петухи кричат, колокола звонят, матушка в спину смотрит, на небе зарницы и радуги, а под ногами — вязкая грязь.

Скачет мимо Лиса на своем коне, смеется, кричит:

— Ушли мы, Кася, поздно бежать!

Вот такое снилось, горько от него было, от этого сна.

Кася проснулась, испугавшись, что проспала. Собралась быстро, даже косу не стала переплетать. Выскочила из дома в седую предрассветную тишь. Помчалась к ручью мимо спящих еще дворов.

Туманная дымка набивалась в ноздри, липла на волосы и одежду. Ногам было холодно, щекам — горячо. Небо бледнело.

Когда Кася добежала — успела! — на востоке прорезался нежный, румяный рассвет.

— Пришла, — выдохнул Богдан.

— Пришла, — кивнула Кася.

Платок, наброшенный на плечи, сбился и чуть не слетел, когда Богдан ее обнял. Был он каким-то другим, не похожим на себя, взрослым, важным, печальным даже. И рубашка новая. И нож на поясе висит.

Кася вспомнила, как они сидели здесь летом, все вокруг было зеленое, птицы пели, а сейчас — тишина, жухлая трава, листья на деревьях желтеют и ручей потемнел, степенно течет, тихо, водоросли в воде колышатся.

— Кася, — сказал Богдан и посмотрел ей в глаза. — Я зимой вернусь. Когда вернусь — пойдешь за меня?

Горло перехватило, язык во рту деревянным стал.

— У меня будет, что отцу твоему сказать, — Богдан отвел с ее лба прядь волос. — Вернусь с деньгами. Не отпустит — сбежим!

Кася подумала, что она не хотела бежать — неправильно это. И не в деньгах вовсе дело, а в том, что…

— Кася… Касенька…

Он поцеловал ее в макушку, прижал к себе, сердце под щекой билось гулко, часто, бешено. И Касино сердце о ребра колотилось, еще немного — выпрыгнет. Во рту горько и сухо было, в голове — пусто.

Пальцы Богдана ловко завязали узел на ее груди, чтобы платок не слетал.

Где-то залаяла собака.

Потом — спустя вечность, кажется — раздался колокольный звон.

— Пора, — сказал Богдан, отстраняясь.

— Пора, — кивнула она.

Он смотрел на нее таким долгим, ждущим взором, а Кася не знала, что сказать, что сделать. И поцеловались ведь уже.

— Возвращайся, — выдохнула она, наконец, потому что других слов у нее не было.

Богдан улыбнулся.

Он ушел, не оборачиваясь, а она стояла на мостике и смотрела ему вслед, пока спина Богдана не исчезла за ивовыми зарослями. Тогда Кася сорвалась с места и побежала назад.

Но не домой, нет. Домой не хотелось. Домой было нельзя — там и матушка, и Мила, они будут спрашивать, а что ей ответить?

Бабушкин дом стоял тихо, но внутри уже все проснулись. Желна, копавшаяся во дворе, испуганно посмотрела на Касю, влетевшую в ворота, растрепанную, молчаливую.

Бабушка сидела на лавке, трогая рукой вышитую подушечку.

— Кто здесь? — спросила она, обернувшись на шум.

— Это я, я! — выпалила Кася и упала рядом.

— Катаржина?

— Я!

Рука Богуславы прошлась по ее лицу, мягкая, как тесто, едва теплая.

— Ты почему плачешь? Ну, девочка, — Богуслава обняла внучку, позволила ей уткнуться заплаканным лицом себе в плечо. — Отчего слезы? Расскажи мне!

И Кася рассказала. И о прощании этом. И о том, что Богдана отец выгнал за игру. И о том, что не знает она, что у нее на сердце делается: матушка говорит, надо о другом думать, а Касе не думается, у