Месяц светит, мёртвый едет - Мария Николаевна Покусаева

— Так… Проведать.

Тут скрипнула дверь часовни, послышались шаркающие шаги. Блеснул крошечный огонечек.

— Кто тут бродит опять? — удивительно громко спросила старушка-богомолка прямо с крыльца. — Ишь, ходят! Любопытно им, проклятым!

— Молчи, — шепнула Мила.

Кася и не хотела ничего говорить. Думала только о том, кто же еще сюда приходил, а если приходил — то неужто тоже по темноте?

Они обе, стараясь не наступить на что-то хрупкое, ломкое, трескучее, ушли. Кася обернулась — теплый огненный отсвет мелькнул среди деревьев. Старушка так и стояла на крыльце, всматривалась в темноту.

Домой они пришли промерзшие, усталые, но вовремя — Софья даже не хватилась дочерей, веря, что они с подругами сидят в теплой избе. Кася смотрела, как разрумяненная Мила разматывает платок, снимает шубку, как трет ладонями щеки, поправляет выбившиеся прядки, прилипшие ко лбу. Казалось Касе, что проступает, наконец, та, прежняя Мила — улыбчивая, веселая, острая на язык.

И так хорошо от этого было, так легко, что в груди тянуло сладко и дышалось легче. И заснула Кася легко, не ворочаясь.

* * *

Приснилось Касе той ночью, что пришел к ним в гости Богдан. Вернулся, значит. Сидит за столом, улыбается, а зубы у него такие белые, ровные, крупные. Шутки шутит, чай пьет, о своей жизни рассказывает.

— У меня, — говорит, — кафтан новый, серебром шитый, соболями подбитый. Пуговицы на нем литые. И сапоги новые справил, и шапку — ох, шапка у меня знатная! Боярину впору будет!

Смотрит Кася — одет он так, как она запомнила, только рубаха красная и ворот у нее истрепался.

— Так где же, — спрашивает, — кафтан новый?

— А в доме! — отвечает Богдан и опять улыбается. — Дом у меня теперь, Касенька. Ладный такой, деревянный, в лесу стоит — далеко отсюда. Печка в нем справная, белая, горница просторная, крыльцо резное. Двор богатый. Братья мои рядом живут. Поедешь со мной?

— А как же мы поедем? — спрашивает Кася.

И думает: какие братья, нет у него братьев, кроме Сенечки, а Сенечка — вот он, тут был недавно. В храме служкой ходит, ступеньки подметает.

А за окном — ночь, прилипла к нему, смотрит внутрь. Ничего не разобрать, зима ли, осень ли, лето ли жаркое снаружи. Темно — и все.

— Так я коня завел! — говорит Богдан. Зубы его сверкают, как жемчуг, улыбка широкая, довольная. — Быстрый, как ветер, и выносливый — двоих сдюжит, вынесет. Сейчас выедем — к рассвету дома будем, с вьюгой напару быстро домчим. Что, Кася, пойдешь со мной?

Кася оглянулась. Родительский дом, родной и знакомый, казался надежным, теплым, никуда не хотелось идти. Даже с Богданом.

— Нет, — говорит она. — Что торопиться? Успеется.

— У меня подарок тебе есть! — Богдан наклоняется ближе, шепчет жарко. — Ленты и жемчуга, платье новое, венчик свадебный — не хуже, чем у сестры твоей был. Серьги серебряные, кольца — всего много, лежит дома, ждет тебя. Поедем со мной!

— Нет, — говорит Кася и сердце бьется часто-часто, как птичье. — Батюшкино благословение бы получить — оно дороже жемчуга и серебряных серег.

— Ах, вот ты как! — кричит Богдан. — Вот, значит, как ты ждала меня, Катаржина! Вот как ты вернуться просила!

Зубы его блестят, улыбка стала — что оскал, недоброй такой. Сам Богдан растет, выше становится, шире в плечах. Нависает над Касей, как медведь, страшно.

— Я к тебе вернулся, — говорит он.

— Я за тобой приехал! — встает из-за стола и хватает Касю за руку.

— Я тебя с собой забрать хочу!

Касе снилось, что они как перышко, на которое подуешь — и оно полетело, из горницы оказались прямо в сенях. Стоит Богдан у двери — а за ним темнота зимняя. Месяц светит, снег серебром блестит, убегает вдаль бескрайнее поле. Ветер играет — носится зайцем, искрится поземка, звезды на небе смеются, перешептываются.

— Пойдем со мной, Кася! — говорит Богдан и руку к ней тянет. — По-хорошему прошу, пойдем!

— Нет! — отвечает Кася и хватает вилы, прислоненные к стене. — Уходи!

Слышит она — перезвон серебряный, бубенцы будто. Видит — конь черный встал за дверью, фыркает, бьет копытом. И глаза у него — огненные.

— В последний раз спрошу тебя, Кася, — говорит Богдан. — Откажешься — не увидишь меня больше.

Поник он весь, и чует Кася, как у самой у нее в груди вьюга воет, царапается ледяными когтями. Страшно Касе, тоскливо, больно.

— Пойдешь со мной? — спрашивает Богдан тихо.

— Пойдешь? Пойдешь? Пойдешь? — отзывается по углам.

— Пойдешь, пойдешь, пойдешь! — смеются звезды.

— Пойдешь! — шелестит поземка. — Пойде-еш-ш-шь!

— Никуда не пойду, — отвечает Кася и вилы покрепче перехватывает.

И думает: откуда вилы, никогда тут вил не было, вилы в сарае хранятся, а в сенях только грабельки, которыми во дворе листья прибирают, да метла еще.

Вот тут-то Кася проснулась, как из воды вынырнула, задышала часто-часто. Вслушалась в темноту — тихо, только шебуршит что-то, может, мышь, может, другой зверек в дом пробрался, спрятался от холодов. И Мила дышит рядом, легонько, ровно так. Снится ей, наверное, что-то светлое, хорошее, вот пусть и дальше снится, не надо будить.

II

Святочных гуляний Кася ждала как никогда раньше: большая уже, вызывалась в лавке помогать — и отец ей позволил, значит, и на гуляния отпустит, не только гадать с подругами. Вот она и думала, как вместе с ряжеными пойдет, рядом с Милой, как весело будет. Хотела парнем нарядиться, сделать усы из щетины, шапку старую отцовскую стащить, спрятать под нее косу.

Ждала посиделок вечерних, страшных сказок — и сама вспоминала те, что бабушка рассказывала, готовилась.

Приставала к Миле, спрашивала у нее, как та ходила, не страшно ей было козой рядиться? Не страшно было людей дурить, не стыдно — похабные песни под окнами распевать? Не случалось ли чего такого — чтобы у самих ряженых в голове путаница была или ходил с ними кто чужой, не человек вовсе? А то бабушка говорила, что оделся один парень мертвецом, а потом встретил черта — и умер.

Мила посмеивалась, охотно рассказывала и придумывала не менее охотнее, чтобы сестру развлечь. Все лучше, чем тосковать вечерами. Болтали они, как прежде, и Мила была прежней, настоящей собой. Горе, захватившее ее после Василинкиной смерти, сгладилось, выцвело, истлело, а с горем этим закончилось муторное, неустойчивое предзимье и началась настоящая зима.

Снег лег, река замерзла — мир стал белым-белым, чистым-чистым. Потянулись по снегу и льду дороги, лошади тащили по этим дорогам сани, в санях сидели люди, закутанные в шубы и шерстяные платки. Томаш думал о том, что