Месяц светит, мёртвый едет - Мария Николаевна Покусаева

Он узнал, догадался, понял! Кася застыла, прижала руку к губам, укусила сама себя за палец. Слезы стекали по щекам, по подбородку. Глаза распухли, болели, нельзя столько плакать.

Подумаешь, умер и умер, она же ничего ему не обещала!

А как будет Оксана теперь? Сенечка? Девочки?

Вот, значит, что с Милой творилось — горе горькое, а сказать некому, нельзя!

Подумаешь: умер и умер…

Далеко от дома умер, один, вот что страшно!

— Кася!

Не к тому ли снился? Не про то ли говорил во сне?

И с собой звал… хорошо, что не пошла!

Ее-то какое дело? Она не соглашалась и не обещала ничего! Даже не любила, так — самую малость…

— Касенька…

Одному в чужой земле холодно спать, Кася.

И темно там. Так темно, так страшно. Ни отблеска света, ни пения птичьего, ни солнца, ни луны, ни звезд — ничего нет.

* * *

Кася открыла глаза.

Пахло едко, неприятно, так и тянуло чихнуть.

Отец наклонялся над ней, держал прямо у носа тряпицу, как увидел, что Кася очнулась, тряпицу эту убрал и тут же пахнуть перестало.

— Касенька… — отцовская рука, большая, теплая, шершавая, коснулась ее лба, пригладила растрепавшиеся волосы.

Из приоткрытого окна тянуло морозной свежестью, хрусткой такой, сладкой. Кася вздохнула, глубоко и медленно, почувствовала, как плотная, темная пелена перед глазами рассеивается.

— Что слу…

— Это я должен спросить, — вздохнул Томаш. — Кутжа сказал, ты крысы испугалась. Ну большая же уже, — мягко пожурил он. — И какие крысы у нас? Всех вывели. Зря я кошек двух держу что ли?

Кася моргнула. Она лежала на лавке наверху, у отца. Был еще день, светло. Или, может, это уже другой день? Что, если Кася провалялась в беспамятстве всю ночь? Но тогда бы, наверное, ее домой отнесли. Или как?

Томаш встал, скрипнули под его ногами доски. Рядом с отцом, с теплом, которым от него веяло, с привычными запахами, домашними, которые не перебивали никакие запахи лавки, Касе стало спокойно, хотя и неловко самую малость. Надо же — упала, и правда — как маленькая!

Вспомнилась Аника-Вельгемина, тонюсенькая, бледная, почти прозрачная.

Кася села на лавке. Голова была тяжелой, в груди как будто бы пусто. Нос распух, все лицо стянуло. Красивая она сейчас, наверное, с красным носом и опухшими глазами. Ой, красивая. Стыдно!

— А плакала чего? — спросил Томаш. — На, умойся.

Он подал ей воды, деревянный черпак ударился о зубы — Кася поняла, что рука у нее дрожит. Вода была ледяной, вкусной. Чистая тряпица, смоченная в воде, стерла с кожи соль, стало легче.

Богдан умер.

Вот чего она плакала. Крыс Кася не боялась, даже больших. И лягушек не боялась, и змей. И мертвецов тоже не боялась, однажды наспор ходила в заброшенную избу о оврага, там, говорили, старик мертвый сидел на крыльце по вечерам — врали. Никого там не было, только птичье гнездо и гнилые доски. И деревце сквозь пол росло, березка.

Горло как невидимая рука сжала, хочется сказать слово — а не можешь.

Томаш посмотрел на дочь, покачал головой. Кася отвела взгляд. Вздохнула глубоко-глубоко, аж больно в груди стало. Снаружи, невдалеке раздался звон колокола — время текло, уже за обед перевалило.

Дошел Лиса до Оксаны? Сказал?

— Так что случилось, Кася?

Кася открыла рот, губы едва разомкнулись.

А Лисе, наверное, еще хуже.

— Может, если не мне, то матушке скажешь? Обидел кто-то?

— Нет, — Кася покачала головой. — Не обидел.

Тяжело как говорить, а! Хочется спрятать свою боль, не даться в руки, как зверек с поломанной лапкой прячется, хочется сжаться, юркнуть в темноту и сидеть там. Вдруг откроешься — и еще больнее станет? Пока молчишь, думаешь, что все это страшный сон, а скажешь, выпустишь слова в мир — и закрепишь их, станет оно свершившимся, настоящим.

— Один гость зашел, — сказала Кася тихо, потому что язык еле ворочался. — Он на свадьбе был, со Щукой, помнишь?

— Помню, как не помнить, — кивнул отец.

— С ними Бондан ушел тогда, ну… Яна сын.

— Помню я, кто такой Богдан.

Отец, казалось, нахмурился.

— Ну вот умер он, — сказала, наконец, Кася.

— Кто?

— Богдан же!

Она подняла на отца глаза — Томаш стоял, прямой, спокойный, только побледнел. Открыл рот — и тут же закрыл. Сел рядом, запустил пальцы в волосы, выдохнул медленно. Касе хотелось прильнуть к отцовскому плечу, как в детстве, но она дичилась, сидела рядом, постукивала ногой по полу, сжимала в пальцах концы плетеного пояска.

Когда о Василинке узнали, Томаш ходил грустный. Думал, наверное, о том, что у него тоже дочери, а тут-то что?

Сам же его выгнал!

— Дурная голова… — пробормотал Томаш.

Кася шмыгнула.

И тут же вытерла под носом рукавом — нечего опять слезы разводить. Мало ли людей умирает в городе? По каждому не наплачешься.

А Оксану жалко!

— Кася, пойди-ка домой, к матери, — сказал Томаш и приобнял дочь за плечи.

— Зачем? — встрепенулась Кася.

— Может, ей нужно что? А мы с Кутжей крыс проверим, нечего им по кладовым шнырять и мешки портить. Давай, давай, — он легонько подтолкнул ее. — Не будешь слушаться — не разрешу больше помогать!

Угроза подействовала, хотя Кася и понимала, что отец не взаправду грозится. Просто хочет, чтобы она домой ушла.

Вот Кася и ушла. Она собралась, повязала платок на голову, оделась тепло. Попрощалась с Кутжей, посмеялась над тем, как она крысу испугалась, ну правда, глупость же — подумаешь, крыса. Пошла по знакомым улицам, светло еще было, солнце к закату уже клонилось — и все золотилось, и снежок красивый лежал, и мороз был приятный, не кусачий. Шла и думала, что вот умер Богдан — а мир не сдвинулся, как жил — так и живет их город.

Софья удивилась, посмотрела на Касю пристально, почуяла, видать, материнским чутьем, что что-то случилось, но не стала расспрашивать. Усадила дочь бусины перебирать, жемчуг по размеру раскладывать. Кася так и сидела, пока не сгустилась темнота и не стало глазам тяжело. Мила вернулась — она у Агнеши была, вернулся отец, поели все вместе. Перед сном Кася попросила у матушки заварить травы, такие, чтобы без снов спалось.

Крысу, сказала, увидела, здоровенную. Испугалась — глупо так и смешно. Все кажется, что она в углу шастает, большая такая, и хвост гадкий. Сидит щерится, того и гляди — бросится, укусит!

Не хочу, сказала Кася, чтобы она мне приснилась.

И не снилось ей в ту ночь ничего.

* * *

Кася думала, что матушка снова отправит ее к Оксане, высказать