Месяц светит, мёртвый едет - Мария Николаевна Покусаева

после Рождества и сам отправится по зимним дорогам, навестит старшую дочь в новом доме, посмотрит, как устроилась. А пока и здесь дел было много. Не только в лавке — в доме-то еще две дочери остались, пора им женихов искать.

Работника он себе нового нашел, взял вместо Богдана долговязого Кутжу. Тот заходил на обед, сидел, сутулясь, краснел, когда Мила говорила что-то, и отвечал невпопад, но батюшка его хвалил, значит, с работой тот справлялся хорошо. Кася видела, как матушка смотрит на Кутжу, как холоден ее взгляд — и улыбка при этом мягка и приветлива.

Текла жизнь: не такая, как прежде, другая, но текла неумолимо, как река. Кася работала в лавке, заходила в церковь — ставила свечу Христофору, заглядывала к бабушке — однажды столкнулась у нее с Жданой и отчего-то смутилась этому. И на посиделки тоже ходила, слушала, что говорят.

* * *

Лису она не сразу узнала, да и как его узнать, когда он отрастил бороду и потерял где-то свою меховую шапку. Зашел в лавку человек, невысокий, юркий, как подросток, весь в красном — шапка суконная, кафтан с черным мехом на рукавах, пояс широкий, с кистями. На ногах — блестящие сапоги, новые, аж скрипели. Совсем не тот Лиса, которого она помнила, пока не заговорил — и не подумала бы, что он.

Взгляд Каси зацепился за красное, задержался на нем, но недолго. Кася бегала туда-сюда, помогала с товаром, пересчитывала глиняную посуду, которую привезли вчера, отбирала побитую, перекладывала сухими травами ткани, проверяла, не испортилось ли что, не завелись ли голодные жучки. Не до людей ей, пусть с ними Кутжа разбирается, он за старшего.

— Я ищу мех. Лисий. Целые шкурки, не обрезки.

Кася, застывшая на пороге между лавкой и маленькой тесной кладовой, замерла. Голос Лисы, вкрадчивый, с призвуком чужой речи, она узнала.

— Нет ли у вас?

— Кася! — окликнул ее Кутжа прежде, чем Кася успела нырнуть в прохладную тишину, к полкам, заставленным мешками и ящиками. — Побудь здесь! Я наверх сбегаю.

— А-а-а, госпожа Катаржина, — Лиса широко улыбнулся и снял красную шапку, приложил к груди, поклонился. — Рад видеть.

— Здравствуй, Лиса, — сухо ответила Кася.

Она не знала, что делать, куда девать руки и взгляд — как вести себя рядом с этим человеком, о чем говорить с ним и надо ли говорить вообще. То ли про Богдана спрашивать, то ли сказать про Василинку, злой привет передать Красавице, то ли сделать вид, что ничего не было. Вот Кася и молчала, только посматривала на Лису коротко, исподтишка.

Мелкие косы исчезли, он остриг волосы. Над левым ухом, от кромки волос почти до затылка дугой пролег страшный рубец. Лиса провел по нему рукой, усмехнулся:

— Подарочек оставили вот, — сказал он, как будто извинялся. — На память. И шапку отобрали, надо новую справить.

Вся его одежда сияла новизной, яркая, красная, не успевшая выцвести и запылиться.

— Я в долгу не остался, — Лиса смотрел на Касю пристально, как тогда, у родника. — Одного без головы оставил, второго без глаза. А вы тут как живете, госпожа Катаржина? Как сестрица старшая? Хорошо ей замужем?

— Хорошо, — ответила Кася коротко.

— А то смотри, — Лиса сощурился, темные глаза его смеялись. — Если плохо ей при муже, я с ним поговорить могу. Я как раз туда еду, может, привет от тебя передать?

— Не надо, — ответила Кася.

Ей казалось, что губы немеют и колени стали вдруг непослушными, мягкими, того и гляди — подломятся. Кася положила руки на прилавок, оперлась на него.

— Скучная ты, госпожа Катаржина, — рассмеялся Лиса и тут же посерьезнел. — Шутки не подхватываешь и отвечаешь скупо. Может, хоть подскажешь мне, с чем в гости пойти к доброй женщине, чтобы дурную весть смягчить?

Кровь прилила к щекам, стало горячо и страшно.

— Богдан? — выдохнула Кася, глядя Лисе прямо в глаза.

Тот дернул бровью, серьезный весь и грустный, кивнул коротко и тихо сказал:

— Правильно поняла, умная. Это к тебе он бегал утром, прощаться?

Слезы потекли по лицу, горяченные, соленые. Кася вытерла их рукавом, шмыгнула носом и кивнула.

— Ко мне.

Лиса не ответил ничего. Они оба молчали, было слышно, как снаружи, за стенами лавки, переговариваются люди, идут мимо, смеются. Кони копытами цокают. Собака залаяла, взвизгнула коротко — и замолчала.

Скрипнула дверь, вернулся Кутжа с мешком. Кася, отвернувшись, чтобы тот не увидел заплаканного лица, юркнула в кладовку, спряталась в углу, рядом с большим мешком — в нем была какая-то крупа, может, горох, может, что другое — привалилась к нему и сидела так, вытирая слезы. Здесь было прохладно, из-под закрытых ставень веяло морозным воздухом с улицы. И темно, едва-едва различишь, где мешки лежат, а где сундук. Касе, напуганной, зареванной, казалось, что шмыгают по кладовке какие-то маленькие тени, шебуршат, хихикают. Крысы, подумала она, надо сказать отцу, сказать Кутже, кому-то сказать…

Богдан умер.

Вдали от дома умер, среди чужих, один.

Не помог святой Христофор.

Скрипнула дверь, раздались осторожные шаги. Кутжа зашел, растерянный и удивленный.

— Кася, — начал он тихо. — Тебя обидел гость? Сказал что не то?

— Н-нет, — Кася замотала головой. — Не обидел!

И правда — не обижал ее Лиса.

— Я сейчас, Кутжа! — Кася вытерла лицо рукавом, встала, отряхнулась. — Вернусь. Ты иди!

Кутжа в сумраке посмотрел на нее, мелькнуло его бледное лицо с темными провалами глаз, под ним — светлый ворот рубахи.

— Ладно, — протянул он недоверчиво. — Может, позвать кого? Батюшку?

— Нет, нет, не надо! — отмахнулась Кася.

Матери сказать? Кася представила, как Софья слушает ее всхлипы и заикающийся рассказ, как смотрит свысока, горделиво, будто княгиня, как говорит холодно: это, Катаржина, грустно, но слез твоих он не стоит, ты поплачь и успокойся, сам виноват, горевать не надо! И от мысли этой Касе еще больше захотелось плакать. Она прижалась лбом к шершавой стене, вцепилась зубами себе в запястье, прикрытое рукавом, и глухо завыла.

А потом завизжала, потому что крыса, большая, юркнула прямо у ноги, задела подол.

Кутжа тут же явился, влетел, схватил ее за плечи, встряхнул:

— Госпожа Катаржина!

— Крыса! — выпалила Кася. — Тут крыса бегает! Большая!

Кутжа отступил назад, выдохнул, провел ладонью по лицу.

— Кася, — сказал он. — Иди-ка домой сегодня. Ушел он, ушел уже, — добавил Кутжа, заметив, как она вытянулась, пытаясь заглянуть в распахнутую дверь. — Грустный ушел, сказал, что не хотел тебя расстроить. Кася, что случилось? — спросил Кутжа ласково, как будто была Кася маленькой девочкой, а он — ее старшим братом. — Это же был тот степняк, да? Который с Миклашем наперегонки?..