Месяц светит, мёртвый едет - Мария Николаевна Покусаева

— Ох, девочка, — пробормотала Богуслава, гладя внучку по растрепанной голове. — Люб он тебе?

— Да! — выпалила Кася.

И сама только сейчас осознала: не врет, не врет она, Богдан и правда в сердце запал.

— Впервые кто-то так люб? Ну, плачь, давай, здесь есть, о чем плакать. Жар сердца — он такой, Кася, бывает, греет, как солнышко, а бывает — хуже пожара, все в нем тонет, все горит, все в уголь превращается и в дым. Ты плачь, слезы надо выплакать. Первая потеря — она не самая страшная, но горькая — страх!

Кася плакала.

Она слышала, как зашла Желна, как загромыхала утварью, но бабушка шикнула на нее — и Желна исчезла. А потом вернулась, принесла воды, подала Касе — холодную, отдающую железом, зубы сводило.

Кася наплакалась до икоты, до слипшихся ресниц.

А бабушка сидела над ней и говорила, говорила, пела ей колыбельные, как маленькой, сказки рассказывала. Страшные — и добрые тоже. От того становилось легче, будто трогал кто-то Касю мягкой, теплой лапкой, по голове гладил. Она так и задремала на лавке у бабушки и проснулась, когда за ней пришла матушка.

А на следующий день Маржана с мужем уехали и Кася поехала с ними.

Часть вторая: От звезды до воды Глава первая: Предзимье

I

Когда лег первый снег, умерла Василинка.

Она чахла от любви, как от лихоманки, побледнела, осунулась, то смеялась невпопад — то рыдала целыми днями. А когда стало вокруг темно и холодно, когда облетели с деревьев последние листья и мир поблек, выцвели все его цвета, даже небо, казалось, навсегда посерело — тогда ушла Василинка на окраину города, к садам, к старым яблоням, взяла любимый свой тканый пояс и повесилась.

Птица-смерть пролетела рядом с Касей так близко, что ледяным ветром от ее крыльев повеяло. Вот была девушка — и все, не стало. Ни смеха ее не стало, ни песен, и не будет уже никогда. Лежит в земле, у родника, нет с ней ни милости божьей, ни материнского прощения, даже молиться о ней нельзя — не хочет бог о таких, как Василинка, говорить.

И вот от этого было особенно горько.

Даже Мила, которая Василинку не любила и задирала, ходила с глазами на мокром месте. По ночам, когда Кася лежала, притихнув, она слышала, как сестра шмыгает носом. Бестолку было утешать. Спросишь — молчит, притворяется спящей, или отмахивается, говорит, что простыла. Вон, ветер какой — воет, как брошенный пес, тут любой носом хлюпать начнет.

Ветер и правда был злым, и снег был злым, мелким, острым. Он царапал щеки, забивался за воротник, тонко закрывал черную землю, падал в реку, а та не спешила замерзать, только у берегов нарастала хрупкая ледяная корочка. Снег сыпал из низкого неба, лежал недолго, расползался грязными лужами. От ветра тянуло далеким дымом, тучи шли и шли, закрывая солнце, все дни превратились в сумерки.

Странное было время, мутное, тяжелое, как снежные тучи. И в домах, за ставнями, при свете живого огня о страшных вещах говорили.

* * *

Предзимье истончило дни до куцего огрызка, серого и блеклого. Откроешь глаза — темно, мельком солнце увидишь, если повезет — и вот уже сумерки опускаются, густеет темнота. Что в этой темноте делать?

Было у Каси две сестры — и вот одна уехала. Рада за нее Кася, но как же без Маржаны тоскливо и пусто! Были у Каси подруги — и вот одной не стало, совсем не стало, даже в молитвах поминать запрещено. Был у Каси Богдан… или не было?

Был, не было — не важно, в храме в Торжке Кася поставила свечу перед ликом Христофора-странника, молилась ему за Богдана, просила беречь. Голова у Христофора была собачья, а казалась овечьей, грустные человеческие глаза смотрели на Касю и видели ее чаяния насквозь.

В родном храме лика Христофора не было, но Кася все равно к нему обращалась, оставляя свечу перед Божьим пиром. По Богдану она не тосковала так, как по Маржане, не грустила, как по Василинкиной злой судьбе, но все равно за него молилась. Может, с этой молитвой ему там, от дома вдали, будет лучше?

В сером полумраке горели огоньки свечей и лампад, пахло ладаном и воском, драгоценным розовым маслом. Голова кружилась от этого запаха, щеки горели, жарко было в храме и душно.

Кася вышла на улицу. Небеса уже румянились закатом. Непогода сменилась ясными, солнечными днями, зябкий холод — легким морозцем, от которого слезились глаза, но на душе становилось будто бы легче и радостнее. Город стоял притихший, полусонный, воздух был чист, как вымороженное белье, или Касе так казалось после темной церковной духоты.

Деревянные ступеньки поскрипывали под ногами. Их припорошило снежком, мальчик-служка уже суетился с веником. Кася поздоровалась с ним — мальчишка поднял взгляд и она узнала Сенечку.

В глазах у него блеснуло что-то, а верхняя губа задралась, как у собаки, которая думала, не зарычать ли ей на прохожего.

— Здравствуй, госпожа Катаржина, — выплюнул Сенечка и отвернулся.

У Каси в носу защипало.

— Здравствуй, Сеня, — ответила она, но слова ударились в тонкую мальчишескую спину.

У ступеней храма сидели нищие, переговаривались между собой, шептались. Стоило Касе оказаться рядом — и шепот стих на миг, а потом раздались причитания.

— Девонька, милая…

— Господа бога ради…

— На хлеб…

Кася испуганно отшатнулась, поправила платок, будто хотела отгородиться им от протянутых к ней рук, от взглядов, совсем не несчастных, не умоляющих, а цепких, как птичьи когти. Она оставила монетку старушке-богомолице в сером платке, стоящей в самом конце нищенствующей вереницы, тихой, еле заметной. Старушку эту раньше можно было на улицах встретить, она ходила и пела, красиво очень, а теперь смолкла, и от этого у Каси тоже защипало в носу.

Домой идти не хотелось, хотелось гулять. После шумного, многолюдного Торжка, где Касю отпускали на улицы только в сопровождении служанки или кого-то из старших, в Старореченске, маленьком, знакомом до каждого поворота, дышалось легче. Здесь можно было гулять одной, и вовсе это не скучно, наоборот — привольно так, хорошо.

Кася решила пройтись до площади, зайти к отцу в лавку или просто мимо пройти, а уже потом, надышавшись вволю, повернуть домой.

Чем гуще становились сумерки, тем крепче был мороз, кусал за нос, щипал за щеки. От этого холода будто и в голове свежее