Месяц светит, мёртвый едет - Мария Николаевна Покусаева

Пахло в воздухе дымом, дождем и мокрой древесиной. Поздние цветы, осенние, яркие, лезли из-за заборов. Медленно занимался закат, таяли в нем облака, ветер был свеж и почти холоден. Река волновалась, шла рябью, белыми барашками. Лодки раскачивались и бились друг о друга бортами.

— Буря ночью будет, — сказала Агнеша, кутаясь в накидку.

Ее брат Кутжа шел за ними. Молчаливый и уже почти взрослый, он как будто стеснялся трех девчонок, за которыми должен был присматривать. Кутжа сутулился, как все высокие и слишком худые люди, и красивым не считался. То ли дело их старший, Глеб! Тот самый, который сапог одалживал на гадание и подарки дарил. Да и младший из трех, Бася, красавцем рос.

— Ясна говорит, скоро дожди пойдут, — сказала Мила.

Кася не сказала ничего.

— Пойдут дожди — развезет дороги. И все, закончатся в Старореченске чужаки, — усмехнулась Агнеша. — До зимы, пока снег не ляжет.

— А правда, что война? — спросила Мила и втянула голову в плечи.

— Где? — спросила Агнеша.

— В приграничье. Я вчера услышала, пока эти за столом сидели. Ну, эти, — Мила кивнула, указывая подбородком вперед, туда, куда они шли. — Щука и его сынки.

Кутжа кашлянул. Кася вздрогнула. И подумала: правда что ли — сынки? Или просто назвались так? Она-то к ним вчера не лезла.

— Меньше слушай, что болтают, — сказал Кутжа. — Молва из искорки пожар раздувает.

— А что? — Агнеша остановилась и посмотрела на брата, заломив бровь. — Есть, о чем болтать?

Он вздохнул. Кася думала, что скажет сейчас — не твоего ума дело, девица, о войне рассуждать. Да и не видел никто из них войны. Грохотала однажды вдалеке, как гроза, но до города не дошла, замерла, истаяла где-то там, за лесами и реками. Дотянулась лишь голодом, и бездомных через Старореченск в тот год шло много. Кася маленькая была, не помнила почти ничего.

Кутжа не стал отмалчиваться:

— Слухи ходят, — сказал он, — что к северу Полесска лихих людей много стало. Грабят и режут, а тамошний князь, Мстислав вроде, молод и тому разбою потакает, — Кутжа презрительно сощурился и сплюнул. — Чуть ли не с него живет, а народ страдает. Вот и идет туда Щука помогать порядок наводить. Разбойник едет присмирить разбойников.

Он хотел что-то еще сказать, воздуху в грудь набрал, но замолчал, поджав губы.

— А что же они, сами не справятся, в Полесске-то то? — спросила Мила осторожно.

— А поди их разбери, — Кутжа повел плечом. — Не знаю я. Я ж сам там не был.

Они прошли еще немного молча, смущенные этим разговором. Агнеша попыталась затянуть что-то про осенние ярмарки, про дожди, но остальные поежились и беседу не подхватили.

— Я вот что думаю, — сказал Кутжа, остановившись, будто устал.

— Что?

— Расхотел смотреть на скачки?

— Да нет, — он махнул рукой, обвел их взглядом, решая, говорить или нет трем несмышленым девкам, что у него на душе. — Я думаю, они просто ограбить его хотят. Мстислава этого. Что зарвался он, заигрался с властью, и теперь на него все накинутся и на части растащат то, что он сам награбить успел. Землю поделят меж теми, кому надо, а Щука со своими золото унесет.

Голос его сломался, высох, последние слова прозвучали шелестящим шепотом, и Кутжа замолчал.

— Да что я с вами тут… — пробормотал он, глядя на притихших, напуганных девушек. — Идемте быстрее, самое веселье пропустим.

* * *

Щукинские остановились в подворье у самой границы города, с выходом к реке. Отсюда уходила к северу большая дорога, та, по которой от Старореченска можно было добраться до Торжка или, если свернуть на запад, попасть в Полесские земли.

Деревянные мостки закончились. Земля под ногами была влажной и скользкой. И на широкой дороге тоже блестели мелкие лужицы. Воздух был свеж после дождя, темнота опускалась мягко, умытое небо сияло.

На подворье веселились, горело много огней. На крыльце сидели музыканты, отдыхали и курили трубки, а за ними, из открытой двери, из закопченной глубины тянуло пролитым вином, людским потом, чесноком и рыбой, едким темным дымом, оставляющим черную копоть, если стоять рядом с ним. Пели там другие песни, смеялись иначе, громко и зло, бились о деревянный стол засаленные карты, звенели монеты, взвизгивали женщины, то ли радостно, то ли от боли, не разберешь.

Касе не нравилось здесь, она жалась к Кутже, держала Милу за руку, смотрела по сторонам.

Микаш с Лисой стояли во дворе, у коновязи. Они не спорили, наоборот — держались, как старые друзья. Был здесь Глеб, были парни, которые приехали с Якубом, был Красавица и вчерашние гости. И девушки тоже были, разные, знакомые и нет. Кася с удивлением разглядела Василинку в новом платке — она жалась к Красавице, прикрывала рот ладонью, когда он говорил ей что-то, позволяла себя тискать.

— Так вот, куда она пропадала, — пробормотала Мила, щурясь.

У Каси в горле как ледяной комок появился. Она сглотнула, но комок не исчез.

— Да, вот здесь она пропадала, — сказала Агнеша, приподняв брови.

Голос ее звучал холодно и спокойно.

— А родители знают? — жарко спросила Мила.

Было видно, как рвались из нее слова, гневные и злые. Не потому что хотела она Василинку унизить, а потому что боялась за нее.

Агнеша цыкнула на Милу, но на все вопросы отмахнулась — может, не знала ничего, может, не хотела говорить. Может, с самого начала хранила все в себе, переживала, но сделать ничего не могла, потому и смотрела на подругу сейчас с показным равнодушием.

Микаш подошел к ним, он не был пьян, но глаза сверкали лихим блеском.

Кася вспомнила арбалет и яблоки, огляделась, ожидая увидеть толпу, прилипшую к забору, вставшую по обеим сторонам от дороги, но не было никого. То ли дождь выгнал людей с улиц, то ли скачки наперегонки не были так занятны, как смертоубийство.

— Что, дал покататься? — спросила Мила.

Микаш улыбнулся во всю ширь.

Довольный такой, веселый.

Он нравился Касе, она даже подумала разок, что если бы Микаш ее позвал замуж — она бы пошла. И к сестре ближе, и человек добрый, видно по нему.

— Вот сейчас проверим, у кого лошади резвее, — сказал Микаш.

Когда они встали рядом — конь под Лисой стоял спокойно, под Микашем приплясывал, волновался — двор притих. Музыканты все еще сидели на крыльце, курительные трубки сияли в сгустившихся сумерках, как хищные огненные глаза. Небо было низким, на западе сквозь облачную мглу проступала кровавая полоса.

Раздалось резкое “Пошел!” Микаша, рядом с ним — “Алга!” Лисы.