Месяц светит, мёртвый едет - Мария Николаевна Покусаева

— Жаль парня, — сказала она.

И велела Ясне навестить Оксану, как получится.

— Матушка, — сказала Кася, когда они с Софьей остались одни. — Может, мне к Оксане сходить?

Софья вышивала оклад для иконы, красивый, с серебром и камушками, с мелким бисером, для которого была нужна тонкая, как волосинка, игла.

— Зачем? — спросила она, не отрывая взгляда от этой иглы, не поднимая головы от работы.

Кася замерла. И правда, зачем? Может быть, потому что не чужие люди: Богдан на отца ее работал, да и с семьей его Кася знакома, в гости ходила. Один раз. Когда извинялась за разбитую бровь.

— Ну так я же Оксану знаю. И девочек. И Сеню.

— Ясна их тоже знает, — ответила Софья.

Игла проткнула полотно, потянулась нитка. Бисеринки, одна за другой, вставали на свои места.

— А тебе незачем туда ходить, Катаржина. Не по брату скорбишь и не по жениху.

Сказала — как отрезала.

Касе хотелось вскочить, топнуть ногой, толкнуть стол так, чтобы матушкино рукоделие полетело на пол, чтобы блестящие бусины отскакивали от пола, катились прочь, застревали в половицах! Хотелось бросить в стену медный кувшин с водой, чтоб загрохотал! Хотелось сбежать вниз по лестнице с криком, хотелось сделать что-то такое, такое, ну, громкое, злое! Чтобы перестала матушка быть спокойной и холодной.

Так хотелось, что Кася зубы сжала, выдохнула громко, фыркнула.

Софья бросила на дочь короткий взгляд.

— Выйди, — велела она строго. — Найди себе дело, если со мной не нравится.

И Кася встала и вышла, поклонилась матушке в дверях, но сделала это без любви и уважения.

Грешно это. И стыдно должно быть, но Кася так разозлилась, что не собиралась стыдиться.

Она пристала к Ясне, помогла старой Полине у печи — чуть успокоилась от запахов пищи, от близости огня. Прошлась с веником в столовой. Накинула тулуп — и вышла за дверь, смахнула снег с крыльца. Сходила в хлев, но там ей работы не нашлось. Кася постояла на холоде, подышала. Гнев на матушку прошел, сменился сожалением. Кася посмотрела наверх, туда, где виднелось окошко матушкиной светлицы, вздохнула и вернулась за шубой.

— Я скоро! — крикнула она Ясне, повязывая платок.

— Куда? — отозвалась та.

— К отцу Павлу схожу, — ответила Кася.

Ясна посмотрела на нее, покачала головой. Может, поняла все. Может, о чем своем подумала.

— Ну, иди, милая. До обеда-то вернешься?

— Постараюсь! — крикнула Кася уже из сеней.

День был морозным и ясным, пар шел густой-густой изо рта, от боков лошадей, из каждой открытой двери. Кася к храму почти летела, гнал ее стыд, тот самый, который и должна испытывать непослушная, злая дочь, когда про мать дурное подумала. Но кроме стыда сидело в Касиной душе невысказанное горе, сидело и ело ее поедом, в мыслях жило, как червь живет в яблоке. Касе нужно было облегчить душу, поговорить с кем-то об этом всем: о Богдане, о своей тоске, которой быть не должно, о короткой первой любви. Чтобы не проникло это горе в сны, не подточило душу, не мешалось, не болело, как неправильно сросшаяся кость.

С отцом нельзя — не говорят о таком с отцами, с матушкой — не выйдет, Мила, может, поняла бы, как девушка девушку, но Мила уже третий день у Агнеши ночевала.

Вот с бабушкой можно, бабушка поймет, как тогда, летом. Прижмется Кася к бабушкиному плечу, наплачется вволю, успокоит душу.

Но прежде нужно к священнику, пусть скажет, как поступить и что сделать. Отец Павел хороший, строгий и справедливый. Он их всех троих грамоте учил, наставлял в детстве, слезы вытирал, бывало. Вот поговорит с ним Кася и поймет, что ей делать, как ей поступить, как саму себя простить и за любовь к Богдану, и за неуважение к матушке, и за горе это, и за слезы свои.

Так рану сначала чистят, промывают водкой или железом раскаленным жгут, а потом уже оборачивают тряпицей и читают заговор, чтобы не болело.

Снег искрился на солнце, ноги скользили там, где дорога покрылась ледком.

Небо было глубоким и синим, слепящим глаза.

Кася видела красные грудки снегирей на голых деревьях, сидели стайкой, а потом сорвались с места.

У храмового крыльца так же толпились нищие, просили милостыню, тянулись к тем, кто шел мимо. Кася оглянулась, поискала Сенечку, и поняла, что не к отцу Павлу она шла — к Богданову братцу. Кася знала, что он здесь, надеялась застать, надеялась — поговорить с Сенечкой, узнать, как они там.

Он как раз набирал воду в колодце, маленький, тоненький в слишком большом для него потрепанном полушубке. Касе стало жалко его, аж в носу защипало, как жалко.

— Сеня!

Он обернулся к ней, лицо удивленно вытянулось. Ведро, которое он только что вытащил, опрокинулось и пролилось на землю.

— Г-г-госпожа Катаржина, — Сеня снял шапку и поклонился.

Кася остановилась в шаге от мальчика. Дыхание сбилось — и от бега, и от волнения. Сеня поднял ведро, вернул на место, замер.

— Хотели что-то, госпожа Катаржина? — спросил он.

Кася видела, что глаза у него покрасневшие, щеки обветренные.

— Я… — начала она. — Я узнать… Как ты? Как матушка?

— Хорошо у нас все, — ответил Сеня, цепляя ведро крючком. — Ну… Насколько может быть хорошо.

— Может, помощь нужна? — спросила Кася, потянувшись к нему.

Ведро с грохотом упало вниз, крючок слетел, Сенечка выругался и наклонился над колодцем. Кася тоже наклонилась: влажный холод поднимался из глубины, темнел сруб, плескалась внизу водица, почти не тронутая морозом — а в ней плавали кусочки льда и упавшее ведро.

Сеня тяжело вздохнул, пар вырвался у него изо рта.

— Я… — прошептала Кася. — Мне так жаль!

— О чем жалеете-то, госпожа Катаржина? — спросил Сеня с горькой насмешкой. — О ведре упавшем? Так не говорите под руку человеку, который работает!

Кася отпрянула, как будто бы он в ее сторону водой плеснул, которой полы мыл.

— Не о ведре! — выпалила она.

— Так о чем же? — сощурился Сеня. — Или о ком же? О брате о моем жалеть решили? — спросил он вкрадчиво.

Кася кивнула и открыла рот, чтобы сказать что-то… что-то, что только складывалось на языке, неловкое такое, глупое. Но не сказала, не успела. Сказал Сенечка.

— А нахрена мне жалость твоя нужна?! — выкрикнул он зло. — Помочь она хочет, посмотрите на нее! — Сенечка был зол и от того казался уже не мальчишкой тоненьким, а взрослым, запертым в детском еще теле. — Белоручка балованная!

Он