Месяц светит, мёртвый едет - Мария Николаевна Покусаева

— Я… Я вещи забыла, вот, — ответила Кася. — За ними вернулась.

— А дверь чего не закрыла? — ворчливо спросил мужичок.

На голове у него была шапка — тоже из овчины, надвинутая едва ли не на брови. Он хмурился, недовольно сжимал губы, отчего густые усы ходили туда-сюда.

— Так я быстро…

— Быстро она… Ишь, придумала, холод в баню впускать! Подружка что ли хозяюшкина? Давай, забрала если — проходи, нечего тут…

Он посторонился, пропуская Касю наружу.

Пахло от него дегтем, березовыми вениками, мокрой шерстью, густо так пахло, как будто бы парную открыли — и он вышел оттуда, как есть, в этом своем тулупе и шапке.

— И не делай так больше! Чего мнешься?

Кася застыла на крыльце. Холод кусал за щеки, щипал нос и пальцы, надо было надеть рукавицы и уйти уже догонять своих.

— Там есть кто-то? — спросила Кася, кивнув на баню.

— Там? В парной что ли?

— Да. Будто ходил кто… Я подумала, может…

Может — что? Нечисть своими делами занята? Или кто чужой пробрался? Кася не нашлась, что сказать.

— Да нет там никого! — раздраженно ответил мужичок и чуть не сплюнул со злости себе под ноги. И хмыкнул: — Банник, наверное. Проверяет, вдруг вы, девки дурные, набедокурили. Давай, иди уже! Мне для дворни баню готовить надо!

Кася попрощалась, пожелала хорошего пара, выслушала ворчливую благодарность и понеслась в ту сторону, где слышался девичий смех.

Закат успел потухнуть и над миром повисла сине-черная зимняя ночь. Кася догоняла подруг, торопилась, чтобы не упустить веселье. Вот дойдут до дома, усядутся по лавкам косы сушить и болтать, и расскажет Кася им, что видела в бане черта. Что мылся он, кряхтел, как старик, и горели угли в печке огнем страшным, пекельным, как в самом глубоком аду все горит. И что пел черт песни богохульные, похабные — нельзя такое повторять, во рту сразу гадко, как если клопа с ягодой случайно съесть. Сам страшный, черный, пахнет от него козлом и болотом.

Наврет Кася, как Агнеша любит приврать, напугает, посмеется со всеми. Не так ли оно делается, не так ли придумываются байки?

Ей вдруг показалось, что кто-то идет за ней. Кася обернулась — улица была пустой. Невысокие заборчики стояли со снежными шапками на жердях, из труб поднимался дымок.

Кася поежилась, пошла дальше, вслушиваясь в собственные шаги. Смех и голоса вдалеке стихли — может, девушкам надоело, может, завернули за угол и ветер приглушил болтовню. Тихо было, только снег под ногами скрипел.

И Касе казалось, что вторят ее шагам другие, отстают немного, держатся позади. И снег под ними поскрипывает, и шелестит чья-то одежда, и дыхание чужое, хриплое такое, тяжелое, все ближе и ближе. Кася встанет — и все прекратится, обернется — и нет никого, а как дальше пойдет — так и за ней идут.

Глупости все это, подумала Кася, еще глупее, чем мечты про венчик со звездами, или черт в парной, или гадание, когда с голым задом в баню лезешь. Глупее, чем байки про удавленницу у родника и про русалку. Я иду — снег скрипит, одежда тяжелая шелестит, платок на ушах трется, вот и кажется мне, что есть еще кто-то. Кто-то, кто идет след в след, останавливается, когда я остановлюсь…

Шел бы кто — давно догнал бы, окликнул бы…

— Кася!

Она остановилась, а сердце в груди понеслось вскачь, в висках отдался его стук — бом! бом! бом! Горячий, аж щекам жарко стало несмотря на мороз.

Кася обернулась.

Никого не было.

Белел снег, чернели заборы и избы, светились кое-где огни. Наползла на луну тучка — стало темнее. Ветер посвистывал в вышине и чудился Касе серебристый звон. Может, едет кто с колокольчиками. Может, висят у кого во дворе и звенят, а ночь ясная, тихая, вот и слышится всякое.

Кому ее звать здесь? Да некому!

Голос еще такой — и знакомый, и нет, тихий, не голос даже — вздох. Может, послышалось с перепугу?

Завыла собака. Ей ответила другая, с повизгиванием занялась третья. Из-под забора, у которого Кася стояла, раздался заливистый лай, заскрежетали собачьи когти о дерево, мелькнули пушистые уши.

Кася выдохнула, развернулась и пошла, куда шла. Только сердце все еще билось, как бешеное. Вот о таком рассказывать не надо — Агнеша вывернет по-своему, запугает, а потом еще и засмеет.

* * *

Прошло еще несколько дней, поутихло горе и сны Каси перестали дурными быть. Болела душа все еще, но заживала, и травяной взвар помогал, и дружеская ласка, и работа тоже. После того случая с баней, над которым Кася посмеяться успела, как отрезало — не снился больше Богдан, перестал. И мысли о нем вызывали грусть, но не тревогу. Кася плакала порой, но слезы те были легкие, легко лились — и сохли быстро, и становилось от них на душе светлее.

Близился пост, за ним — Святки, Кася ждала их с предвкушением веселья. Зима шла ясная, с крепким, но не злым морозцем, солнечными деньками и тихими ночами, звездными, светлыми. Выйдешь так во двор вечером — а над головой Птичий путь раскинулся, Молочная река, течет по небу из края в край, жмутся звезды друг к другу, а меж ними будто облачка серебряные клубятся.

Вот Кася так однажды вышла из храма вечером — и застыла, голову запрокинув. Смотрела, дышала тихонечко, думала о том, как красив божий мир, как много в нем такого, от чего в груди сердцу тесно становится.

Мила толкнула ее в спину, посмеялась, сказала:

— Что-то полюбила ты, сестрица, на небеса пялиться. Что, высматриваешь там кого?

Кася отмахнулась.

Мир пах воском, ладаном и морозом. Скрипели полозья саней, переступали с ноги на ногу лошади, похрапывали, трясли ушами. Ходили между ними возницы с фонарями, те чадили, тянуло от них жженым маслом. Богослужения незадолго до праздника были большими, ехали в город люди из соседних сел, набивались в храм — тесно там сегодня было, жарко, голова кружилась.

А тут, под небом звездным, в стороне от толпы — благодать.

Колодец дремал, с его деревянной крышки счистили снег, ведра висели рядом. Кася вспомнила Сенечку, их злой разговор, после которого она мальчишку больше не видела. То ли ушел из служек, то ли от нее прятался. Обидно!

И Оксаны не видно нигде. Но и Кася сама то в лавке, то дома сидит, не