Месяц светит, мёртвый едет - Мария Николаевна Покусаева

в бока упирал, то поправлял кривовато сидящую на голове серую шапку. Говорил про своего отца, тот рыбные снасти делал и рыбой же торговал, соль еще возил, чтобы ту рыбу солить, в общем, небедно они жили. Про сестру младшую рассказал, про собаку, которая у них во дворе жила, лис гоняла, а однажды отца на охоте зимней от волков отбила. Про матушку еще рассказал, но так, коротко, матушка у него умерла давно-давно, а отец новую жену все никак не брал.

— Уж я скорей женюсь, чем мачеха у меня появится, — посмеялся Марьян.

Кася ждала, что он на нее пристально посмотрит или шутку отпустит с намеком, но Марьян сказал это между делом. И хорошо. Не до женихов Касе пока, пусть об этом Мила думает.

Вокруг было темно-темно, луна еще не взошла. Только огоньки у домов кое-где горели. Деревянный настил под ногами поскрипывал, слышались голоса, собачий лай, блеянье коз и коровье мычание. Кто-то доставал ведро из колодца: скрипел ворот, бренчала цепь.

Город, погруженный в колкую зимнюю темноту, жил своей мирной жизнью.

— Ну спасибо, Марьян, что проводил, — сказала Кася, остановившись на углу. — Вон, дом мой, с птицами на воротах. Дальше сама дойду.

Он подбоченился, шапку на затылок сдвинул, нос задрал:

— Да мне ничего не стоило! Завтра придешь к нам еще?

— Приду, коли позовут, — ответила Кася.

Он хотел что-то ответить, даже воздуха глотнул, как будто бы смелости набирался, но за забором рядом залаяла громко и зло собака, прыгнула на ограждение, Марьян отпрянул, смутился и Кася не удержалась от смеха.

— Доброго вечера, Марьян! — крикнула она, скрываясь за углом.

И не стала дожидаться ответа.

II

С того раза, как окликнули Касю в зимней ночи, Богдан ей сниться перестал, зато стала она замечать всякое. То тень в углу прошмыгнет, будто кошка — а кошки-то в доме и не было. То увидит на улице знакомца, как идет он впереди, побежит догонять, а как моргнет — так тот исчез. Или вот приснилось ей, как опять кто-то у нее на груди сидит, темный такой, теплый.

— К добру или к худу? — прошептала Кася во сне.

Темный и теплый завертелся, закряхтел, коснулась Касиной щеки прохладная лапка — маленькая, почти человеческая, как у Тиши-обезьянки. Кася завизжала и проснулась в холодном поту.

Или вот послал ее Кутжа в кладовую, проверить крупы, а там кто-то сидел. Шебуршал, ворчал, будто бы старичок себе под нос ругался. Кася подумала, может, пробрался кто чужой, окликнула:

— Кто здесь?

И приподняла светец.

Мелькнула на стене тень, метнулось в сторону что-то большое, стало Касе страшно, очень страшно, чуть дух не выбило. Кутжа ее потом успокаивал, смешил, спрашивал, мол, что, снова крыса привиделась. Только то была не крыса совсем. Кася на другой день зашла — но никого уже не увидела.

Или вот разозлилась Кася на Ясну, пока обед готовили, за то, что Ясна сплетничать взялась. Подумала зло: хоть бы свой змеиный язык прикусила! Ясна попробовала щи, те горячи оказались, рот обожгла и со страху еще и сама себя за язык укусила так, что потом говорила с трудом.

Кася испугалась тогда, пошла к отцу Павлу каяться, а тот посмеялся над ней и успокоил. Сказал еще:

— Ты, Катаржина, на себя много не бери. Гордыня — грех. Не весь мир вокруг тебя вертится, не все по твоей воле происходит.

Кася ходила в избу Есении каждый день. Мехоношей ее не сделали, это поручили Агнеше, а Касе велели звезду на палке нести.

Так и текло время, зимнее, тягучее: с утра Кася в отцовской лавке помогала, потом — в избе у Есении сидела, а потом шли толпой по домам и Марьян провожал их с Милой почти до самых отцовских ворот. Были службы, с каждым днем все более людные, тяжелый воздух в храме пах воском, ладаном и потом, человеческим и лошадиным, шерстью, благовониями и навозом, розовым маслом и жженой паклей. Были звезды на черном небе и убывающая луна: каждый день словно кто-то откусывал от нее кусок, и когда накануне поста Кася с Милой выскользнули вечером на посиделки в доме Жданы, оставался от луны месяц с острыми рожками. Висел над лесом, блестел серебряно в густой темноте.

— А ты у Жданы прежде была? — спросила Кася.

— Нет, откуда бы мне у нее бывать? Маржанка была вон. Ждана хитрая, — Мила понизила голос до шепота, будто кто-то мог их услышать. — Девок на выданье у себя собирает, парней хороших зовет, присматривается. Но сваха хорошая.

Накануне была метель и улицы завалило снегом. Не везде его успели расчистить, так что до Жданы они дошли, набрав полные валенки, пришлось отряхиваться, суетиться в сенях с веником.

Дом свахи был большим, новым — Кася помнила, как его ставили вместо обветшалой тесной избы Игната. Ждана о доме заботилась, держала в порядке. В сенях не пахло плесенью и помоями, только свежим сеном и пылью. Половички были чистыми, вход в хозяйскую часть отделяла узорная занавеска. Печь недавно обновляли, она стояла белая, ни следа сажи, поленья лежали рядом, свежие, на подставке, рядом с ними — метла и совок. Висели и лежали подстилочки, рушники, баранья шкура закрывала сундук, на полках стояли пузатые горшки и кринки. В углу висела лампадка, у зеркальца в резной раме.

Дом любили, о нем заботились, как о живом существе.

В горницу уже набился народ, Кася узнала тех, с кем собиралась у Есени. И Агнеша тут была, и Глеб, и Марьян — Кася хотела к нему подойти, но не успела, Ждана поймала их с Милой, сердечно обняла.

— Вот, мои хорошие, пришли!

— И угощения принесли! — Мила протянула узелок с пряниками.

Стоял гомон и смех, пахло пирогами и дымом, мягкий, тусклый свет лучин разгонял по углам темноту. Ждана посадила Касю и Милу отогреваться в теплый уголок у печной стенки, завешенной еще одной шкурой. Мила любопытно тянула шею, высматривала своих, улыбалась, болтала, а Кася прижалась к печи. Овечья шерсть покалывала щеку.

После морозной прогулки здесь, в углу, было даже жарко. Кася сняла платок, обвязала его вокруг пояса, перекинула на грудь косу — лента в ней была алая, новая, накосник вышитый белым бисером Кася сама сделала, очень им гордилась. Матушка хвалила: игла, наконец, начала Касю слушаться, и нитки не рвались, и бусины Кася подобрала одну к одной, ровные.

Может, потому что Кася не вертелась, не ерзала за шитьем, не хихикала и не рвалась прочь от девичьей работы?