Месяц светит, мёртвый едет - Мария Николаевна Покусаева

как ледышка, обнимает ее холодными руками. “Не молитвы помогли, — говорит, — Пойдем скорее, заберу тебя с собой! До утра моей женой станешь, готово все — и дом сколочен, и стол накрыт!” Елица от радости как дышать забыла, нырнула в дом, наскоро собрала узелок, положила с собой те рубашки, которые шила, и молитвенник, что от брата остался, набросила плащик свой залатанный — и ушла за женихом.

Маленькая звериная лапка тянула Касю за волосы, копошилась с бисерной бахромой. Потрескивали дрова в печи, из угла, где чужаки сидели, раздавалось похрапывание старика.

— Месяц встал, осветил путь, легла серебряная дорога коню под ноги. Сидит Елица позади жениха, держит его за пояс, а вокруг мир проплывает, реки, поля, облака клубятся, звезды переглядываются. “Где же, — говорит девица, — дом твой, милый? Большой ли он?” “Далеко, — отвечает он. — Пять досок, шестая сверху” “А соседи, — спрашивает Елица, — добрые ли?” “Тихие, — отвечает жених и оборачивается к ней: — Ты, — говорит, — лишнее что взяла? Конь еле ноги волочит. Что это у тебя на поясе?” “Так то четки матушкины”, — лепечет Елица, а у самой сердце в пятки ушло, так страшен лик милого в свете месяца оказался. Тени-то лунные резко легли, кажется, что не лицо родное, а череп скалится. Разозлился ее любимый, остановил коня, сорвал с пояса Елицы четки, сказал строго: “Конь мой от них шарахается, будто змею чует” — и поехали дальше.

— Так не человек то… — охнула одна из девушек. — Четки материны выкинул!

На нее зашипели, а Казимир усмехнулся и выпил до дна чарку.

— Будь ласкова, Жданушка, поднеси еще, — попросил он. — В горле сохнет. Да, четки матушкины выкинул, паскудец, но Елица с коня не слезла, дальше поехала с женихом. И снова начал конь уставать, сбился, копыта еле переставляет. “Что еще взяла лишнее? — спрашивает жених. — Ну-ка, что там у тебя за воротом блестит?” “То батюшкин крест, — выдохнула Елица. — Единственное, что от отца мне осталось! Пощади, милый, не выбрасывай!” Но поздно: остановился конь, сорвал жених крест с шеи Елицы и выбросил. Месяц все выше, звезды все ярче, минул волчий час — время к рассвету близится, а конь снова хромает. Остановился жених, сам спешился, Елицу на землю опустил — вокруг них поле, как мертвое, белым-бело и ни следа нет, ни коня, ни человека, ни волка. “Что в сумке у тебя?” — спрашивает жених. “Так рубашки наши, приданое, — отвечает Елица. — И молитвенник. От братца остался” “Выброси, — велел ей милый. — Если меня любишь — выброси. Ни к чему он нам, только коню мешает!” Страшно Елице стало: не узнает своего любимого, но делать нечего, не оставаться же в поле одной, — Казимир усмехнулся. — Бросила она божью книжицу, а та и разлетелась на страницы, ветер подхватил — понес во все стороны света, а девица с милым дальше поехали.

— А не так-то прост жених тот!

— Кабы сам черт за девкой не пришел! Зря на бога наговаривала — вот и подшутила над ней нечистая сила.

Казимир похлопал себя ладонью по колену, призывая к тишине.

— Месяц до края небес дошел, звезды гаснуть начали. Тогда-то и доехал конь женихов, остановился у кладбищенской ограды. Видит Елица: в земле могила свежая выкопана, а креста нет, и поняла все — и с кем ехала, и что за дом такой, о шести досках, и что за соседи тихие. Смотрит на милого своего — а тот бледен, сквозь кожу тонкую череп проступает, губы все сгнили — зубы торчат наружу, глаза ввалились. “Что, — говорит, — смотришь? Неужели не узнаешь любимого, за которого бога ругать вздумала?” “Узнаю, — говорит Елица, а сама думает, что же ей делать. Кому охота в могилу живым лезть? — Веди, хозяин, в дом! Только ты первый иди, показывай, как живешь” Он и повел, сам в могилу спустился, только рука торчит, зовет Елицу, а та рубашку из сумки достала и говорит: “Сейчас, сейчас, только подам тебе приданое, вот, рубашка твоя, держи!” Вторую достала — тоже жениху протянула. Башмачки свои — по одному отдала, плащ, поясок, безрукавочку свою, косыночку, платье — каждую вещицу протягивала, а сама на небо смотрела. Месяц исчез, звезды погасли, начало небо светлеть будто бы.

Тиша дернула нитку — посыпался с шелестом бисер, но Кася того не заметила — заслушалась.

— Злится жених, да из могилы так просто не выбраться, а Елица ему все подает и подает: чулки свои, рубашку тонкую, все сняла, даже исподнее, осталась посреди кладбища заснеженного одна. “Ну что ты там?” — ворчит мертвец. “Сейчас, сейчас!” — отвечает девица и в сумку свою смотрит, а там бусики лежат стеклянные. Она нитку зубами порвала и по одной бусинке отдала, но рассвет все никак не настает, только полоска румяная разгорается. Елица сумку свою в могилу кинула — и поняла, что вот тут-то смерть ее и пришла.

Казимир снова прервался на настойку — и выпил чарку в полной тишине.

— Тогда выпутала она из косы алую ленту — и бросила ее мертвецу. Ничего у нее не осталось больше, зовет жених, руки тянет, как схватил ее за ногу — и потянул за собой.

Охнула Мила, вздохнула Агнеша, обнял ее покрепче Глеб.

— И тогда заголосил где-то петух, — сказал Казимир с улыбкой. — И власть колдовская в землю утекла. Упал мертвец в черный могильный зев, отпустил Елицу. Когда нашли ее, была жива, замерзла только и поседела. И на ноге у нее с той поры осталось пятно, как кожу содрали. Ну что, — он посмотрел на Злату, на Глеба, а потом — на Касю, которая держала Тишу на коленях, как ребеночка. — Понравился мой рассказ?

* * *

По домам расходились неохотно, все ждали, вдруг дядька Казимир на еще один рассказ уговорится, но тот был непреклонен:

— Спать пора уже, вон, старик Аглай наш храпит во всю. Может, у тебя его оставить, Жданушка?

— Так оставляй! — усмехнулась Ждана. — И меньшого оставляй. Поспят на лавках, много у нас места.

Снаружи началась метель, густая, злая. Стала темнота плотной, только белые мухи кружатся, как бешеные. Снег набивался под платок, в рукава, врезался в лицо, залетал в нос, рот открыть было нельзя, чтобы не наглотаться снежинок.

Злая непогода, страшная. Про такую Богуслава говорила, что черт с неба месяц украл, а тучи ему помогали, закрыли собой небо. В такие ночи казалось, что мир с ног на голову перевернулся, что нет вокруг ничего, кроме темноты и снега. Любят черти с людьми зло шутить, потому и насылают