Месяц светит, мёртвый едет - Мария Николаевна Покусаева

странно — держать за руку мертвеца, который только что был живым, родным, любимым! Так странно и горько, и страшно — страшнее мясного запаха у пожара, страшнее сна, в котором Богдан… Сна ли?

Кася, по щекам которой текли горячие слезы, облизала губы — солоно как! — и огляделась, боясь увидеть в углу высокую тень, почувствовать запах разрытой могилы, смертный холод, проникший в спальню.

Было тихо, пусто и темно. Кася упала рядом с лавкой, на которой лежала бабушка, свернулась в клубок, подтянув к себе колени, и молча, стиснув зубы, зарыдала. В грудь будто кто-то засунул нож, вонзил его между ребер и теперь медленно проворачивал. Только боль та, невыносимая страшная боль, не в теле была, а в душе, и от того не справиться было с нею никак, не вытащить ножа — не перевязать рану.

Кася не услышала ни того, как внизу открылась дверь, ни чужих шагов, под которыми поскрипывала лестница, ни шелеста одежды. Только когда кто-то зашел в спаленку Богуславы, держа перед собой фонарь со свечой, Кася поднялась, опираясь на руку, моргая и щурясь. Ресницы слиплись от слез, щекам было больно, нос распух, а в груди как ледяная глыба застыла. Мягкий, спокойный свет резал заплаканные глаза.

— Кто здесь? — спросила Ждана и приподняла фонарь. — Кася? Что ты… — она поняла все, охнула, закрыла рукой округлившийся в немом крике рот. — Касенька…

Кася вхлипнула и, когда оказалась в Жданиных теплых объятьях, когда уткнулась носом в ее платок, пахнущий по-домашнему травами, шерстью, уютным избяным теплом, печным, совсем не страшным дымом, пахнущий человеческой жизнью, — вот тогда Кася разрыдалась, завыла от горя.

Ждана гладила ее по голове и причитала сама, но причитания эти вскоре превратились в ласковый успокаивающий шепот, в печальную колыбельную. Ждана баюкала Касю, как ребенка, и Касе казалось, что острый нож горя, застрявший меж ребер, исчезает.

— Вот так, девонька, — шепнула Ждана, вытирая тряпицей щеку Каси. — Вот так, ласточка. Слезы смоют горе, унесут печаль. Поплачь еще и пойдем.

— Куда? — спросила Кася.

Она не думала, откуда взялась здесь Ждана, почему пришла, что ей нужно.

— Ко мне пойдем. Негоже рядом с мертвой ночью быть.

Мертвой!

Кася охнула, как от удара в живот.

Мертвой!

Ждана вела ее прочь, постукивая о доски пола, о ступени бабушкиной клюкой, на которой висел фонарь, а Касе казалось, что все это не с ней происходит. Что смотрит она как со стороны: вот выстуженная горница, вот шуба Богуславы — хорошая шуба, тяжелая, висит, как шкура убитого зверя, вот разбегаются по сторонам тени горшков и кринок, прялки, оставленной на скамье, прочей утвари. А среди них — еще какие-то тени, юркие, маленькие. И кошачьи глаза из-за печи зыркнули, зеленые такие, светящиеся.

Кася остановилась.

— Кошку надо забрать, — сказала она вдруг. — А то сбежит в суматохе.

Собственный голос слышался ей глухим, севшим, совершенно лишенным жизни.

Мертвым!

— Кошку? — переспросила Ждана. — Какую кошку? Нет у Богуславы кошки, Кася, ты чего?

Зеленые глаза мигнули, как два призрачных огонька. Не привиделось!

— Так вот же она! — показала Кася. — Приблудилась, может?

Клюка стукнула об пол, фонарь закачался — закачались и тени, закружились вихрем, зашелестело что-то, захихикало вокруг, затопали маленькие ножки, зацокали коготки, будто куры по горнице забегали. Заходил дом ходуном, задрожали стены, горшки и кринки, миски и котелки вдруг начали подпрыгивать, биться друг о друга. Шатался пол под ногами, что-то рвалось оттуда, из подпола, приподнимало доски, постукивало тут и там. Над головой заухало, Касе померещились большие серые крылья, мягкие, по-совиному бесшумные. Она взвизгнула, закрыла лицо руками, села на корточки, потому что это серое, большое, крылатое бросилось на нее.

И тут же все стихло. Погасла свеча в Жданином фонаре и стало темно-темно, будто пусто вокруг.

И потянуло вдруг, как тогда, в их с Милой спаленке — осенними листьями, разрытой землей, тленом. Могилой потянуло, нежизнью, проникшей в жизнь. А потом и другим потянуло: гнилым сеном, болотной водой, звериным тяжелым запахом, мокрой шерстью и прокисшим молоком. Сердце в Касиной груди бухало, билось за ребрами, как запертая в клетку птица, аж в горле отдавалось, так сильно оно билось. От запахов, острых, резких, неприятных, к горлу подкатила тошнота.

Ждана завозилась. Она упала, когда стало темно, ударилась, охнула от боли и поднималась теперь, кряхтя и постанывая. Стукнула об пол клюка: раз, второй, третий.

— Зажгись! — приказал голос Жданы — и везде, во всей горнице засияли огоньки.

И в фонаре — вспыхнула свеча тускло, и на светцах зажглись тонкие лучинки, и в печи с фырканьем и треском зашевелилось пламя. Только у икон лампадка осталась пустой и холодной. Занавесочки были задернуты: спрятаны святые от мира, не видели они ничего.

— Встань, — велела Ждана Касе, и Кася послушно встала.

Тяжело ей было, горячо, будто бежало по жилам горячее, огонь жидкий вместо крови. И голову вело, и сердце колотилось, и ноги еле держали, и в горле пересохло так, что дыхание стало хриплым. Хотела Кася рукой пошевелить, волосы с лица убрать, хотела губы облизнуть — но ни языком, ни рукой двинуть не могла.

Ждана приблизилась к ней, посмотрела прямо в глаза. Чужой она была, эта Ждана, и похожа на себя — и нет, проклюнулось в ней будто что-то недоброе, что скрывала она за любезными улыбками и ласковыми словами: сорочий жадный взгляд, птичьи острые когти, крепкий клюв.

Стукнула клюка Богуславы об пол еще раз.

Заметались огни, сжались испуганно — и снова разгорелись. В печи заворчало что-то, ухнуло, за печью зашелестело, забилось под потолком. Вышла из-за печи кошка, дымчатая, пушистая, большая — и обернулась маленькой сухонькой женщиной в красной кичке будто, о двух рожках, в старом бабушкином платке.

— Брысь, — велела ей Ждана.

— А то что? — ответила женщина. — Не твое — вот и положи, где взяла. А лучше хозяйке отдай.

— Померла ваша хозяйка, — сказала Ждана скупо.

А сама смотрела на Касю, щурясь, будто прикидывала — куда ее клюнуть лучше, как урвать кусочек послаще, пока бьется Кася в Жданиных — сорочьих — когтях, как пойманный птенчик.

Маленькая женщина в красной кичке и старом платке захихикала, застрекотала, захлопала в ладоши:

— Старая померла, а молодая вот она, вот она, живая стоит! Вон, живая стоит! Наша! Наша!

Из уголов, из-за печной заслонки, из-под потолка ей в ответ зашелестело все то же:

— Наша! Наша! Живая стоит! Положи, где взяла! Хозяйке отдай!

— Наша! Живая!

— Молодая хозяйка!

— Кровь не водица, кровь-то наша!

— Ша! — громко крикнула Ждана — и голоса притихли, хотя и