Месяц светит, мёртвый едет - Мария Николаевна Покусаева

И пусть! Пусть думают, что хотят!

Кася бросилась по улице к бабушкиному дому, туда, куда и правда полз по заборам и крышам яростный, дикий огонь.

Раздался страшный звук, скрип, долгий, протяжный, похожий на сиплый вздох больного, громкий скрежет. Что-то ухнуло за спиной. Кто-то заорал, заголосил, заплакал.

Это упала колокольня, разлетевшись тысячей искр, тысячей всполохов огня, сотней угольков и деревянных осколков. Но этого Кася уже не видела, она бежала, не оглядываясь, путаясь в подоле, оступаясь в неудобных, надетых на домашние носки старых валенках.

У дома Богуславы было тихо. Гул огня и невыносимый его жар сюда не добрались, они остались за спиной, будто бы свернув несколько раз, пролетев бегом соседние улицы оказалась Кася в другом совсем городе. Только отблески огня на темном небе и запах пожара напоминали, что огонь близок.

Как стремительно бежал огонь по полю! Как быстро пожирал камышовые заросли! Сюда тоже по крышам дойдет, глазом не успеешь моргнуть.

Кася толкнула воротца — те открылись легко — пробежала в темный двор. Звякнула цепь, заворчал в конуре пес, высунул мохнатую морду.

— Тихо, тихо, — прошептала Кася.

Пес вылез, ткнулся мокрым носом в ладонь, завилял хвостом и беспокойно заскулил.

Может, по Касе соскучился. Может, чуял огонь и дым, страх, которым Кася успела пропахнуть.

Кася поднялась по ступеням, прислушиваясь.

Встревоженные голоса доносились издалека. Били в колокол, в другой, на колокольне другого, целого храма. Улица была темна, небо, пустое, безлунное, нависло над головой. Кася замерла на крыльце, сама не понимая, зачем сорвалась сюда: может, бабушка просто отправила Желну проверить, что там, на площади? Может, то и не Желна была вовсе, а другая, похожая тетка?

Кася открыла дверь, вошла в сени.

Тишина вокруг стала по-странному густой, вязкой, как деготь.

Внутри, в самом доме, тоже было темно и по-уличному холодно. Кася сначала не поняла, подумала, что сама замерзла, пока таскала воду, пока бежала сюда, вот и не чувствует обычного домашнего тепла. Но нет. Она выдохнула — и изо рта вырвался пар. Печь стояла остывшая, лампадка у иконок погасла. Пахло гарью и подгнившими очистками, а не привычной смесью запахов еды, лекарственных трав и старости. Как будто бы дом бросили впопыхах и он простоял так уже больше недели, покинутый людьми, богом и домашними духами.

Касе показалось, что по полу за печь метнулась тень, небольшая, размером с кошку.

— Бабушка! — крикнула Кася и, двигаясь почти наощупь, шагнула на лестницу. — Бабушка…

Рука ее легла на перила. Кася поднималась медленно, боясь оступиться в темноте. Ступени поскрипывали под ногами. Она слышала свое дыхание, шелест одежды, этот тихий скрип дерева, а больше ничего не было.

— Бабушка! — снова крикнула Кася, но никто не ответил.

Только показалось, будто бы раздался тихий, болезненный стон.

Дверь бабушкиной спаленки была приоткрыта. Кася скользнула внутрь. Здесь было слюдяное оконце, не прикрытое ставнями, сквозь которое проникал тревожный свет, огненное зарево над городом. На постели у стены лежала Богуслава, слышалось ее дыхание — хриплое, медленное. Страшное. Кася бросилась к бабушке, села рядом, схватила ее за руку, сухую и холодную, такую слабую, безвольную. Бабушкины пальцы не отозвались на прикосновение.

Кася почувствовала, как ее сковывает ужас.

Она наклонилась к Богуславе, приложила голову к груди. Бабушкино сердце билось где-то там, под слоями тряпок и плоти, очень медленно и слабо. В груди что-то хрипело, клокотало, посипывало. Дыхание пахло кислым, щеки были такими же холодными, как руки.

— Кас-с-сенька… — прошептал голос в темноте.

Или показалось?

Кася вздрогнула и обернулась, крепко сжав бабушкины пальцы.

Никого.

Богуслава заворочалась, застонала, охнула.

— Кто здесь? — спросила она слабо. — Желна, ты? Чего ты? Я же просила…

— Это я, бабушка, — ответила Кася.

Горячие слезы потекли по щекам.

— Кася? Что ты здесь делаешь? — слабый голос Богуславы стал вдруг испуганным.

— Там… там…

— Кася, ты плачешь? Что случилось? Ну, иди, иди сюда, моя ласточка, — бабушкина рука крепче сжала Касину, потянула к себе. — Кто обидел?

— Там пожар, — сказала Кася, положив голову на бабушкину грудь. — Церковь горит. Огонь, может, сюда перекинется, надо уходить. Давай, я тебя к нам заберу.

Бабушкина рука гладила Касю по голове, перебирала волосы.

— Не пойду я, Кася.

— Почему?

Богуслава не ответила.

В тишине слышалось, как скулит под окном собака, как бьют в колокол вдалеке, как наверху, под крышей, ухает кто-то. И как хрипит что-то у бабушки в груди с каждым вдохом-выдохом. Страшно так хрипит.

Богуслава закашлялась. Кася помогла ей сесть, подержала бабушку за плечо.

— Тебя родители обыскались, милая. Иди-ка домой.

— А ты, бабушка?

— А я дальше спать буду.

— А пожар?

— Не дойдет он сюда, далеко, — Богуслава снова закашляла, потянулась рукой ко рту, сплюнула что-то вязкое на свою ладонь. — Погасят прежде, не дадут дойти. Я Желну отправила посмотреть, что там, а сама заснула. Хорошо все будет, Касенька, не переживай, — она поправила прядки, приставшие ко лбу и щекам внучки. — За меня не бойся.

Она говорила — а вместе со словами изо рта вырывались болезненные хрипы и клокотало что-то в груди.

Кася отстранилась, осмотрелась. В сумерках предметы различать было сложно, но бабушкину клюку она нашла быстро, взяла ее. Деревянная рукоять была гладкой, отполированной временем и старушечьей рукой.

Внутри что-то будто встало по местам, приладилось друг к другу. Кася отчего-то знала, что Богуславу нужно забрать, вывести отсюда, как будто бы если она не уйдет — случится что-то плохое.

Откуда-то потянуло дымом, смолистым и тяжелым, дымом, полным запаха горелой плоти, такого вкусного, такого страшного запаха лютой смерти. Потянуло — и тут же исчезло.

Кася вздрогнула.

— Бабушка, пойдем, — сказала она тихо и твердо. — Вот клюка твоя. Я помогу.

Богуслава не ответила. Казалось, слова выели последние ее силы, истончили волю. В тишине, повисшей в доме, Кася слышала только тяжелое, хриплое бабушкино дыхание.

А потом вдруг исчезло и оно. Богуслава длинно выдохнула, будто простонала, и замолкла.

— Бабушка? — спросила Кася тихо-тихо.

Она переступила с ноги на ногу — шелест одежды, скрип половиц, собственный вздох показались оглушительно громкими.

— Бабушка… — Кася рухнула перед Богуславой на колени, схватила безвольную, еще теплую руку, приникла к бабушкиной груди.

Тихо. Там, под тканью и плотью, в костяной клетке не было ни дыхания, ни стука сердца. Тело Богуславы лежало в постели, но сама она была уже не здесь, не в этом мире. Когда Кася просунула ладонь под затылок, приподняла бабушкину голову, та показалась ей тяжелой, как полное воды ведро.

Это было так