Месяц светит, мёртвый едет - Мария Николаевна Покусаева

Она снова рассмеялась, и в серебристом сиянии вокруг Кася видела, какие ровные, по-молодому белые у Жданы зубы, жемчуг, а не зубы, и глаза блестят, будто полны странной, злой радости.

Кася сжала покрепче бабушкину клюку и сама обернулась к сеням.

По спине прокатилась ледяная дрожь, будто тронул Богдан Касю за шею холодными мертвыми пальцами. Кася вздрогнула, посмотрела в живую, полную мельтешения, перешептываний и писка темноту сеней, в эту теплую, животными пахнущую темноту, и сказала, с трудом разлепив губы:

— Помогите мне, прошу…

Они рассмеялись в ответ — и помогли ей.

II

Как же страшно было в те дни, как одиноко! Горе обрушилось на Касю с обеих сторон: одно, большое, общее лежало горелым остовом на площади, второе, поменьше, но куда горше — стояло в бабушкиной избе на столе. Томаш за ночь осунулся, как за месяц болезни, почернел весь, волосы потускнели. Софья ходила с красными от слез глазами. Не до праздника было, не до божьего рождества — ни семье Томаша-купца, ни кому другому во всем городе.

За стол садились — как положено, после первой звезды, слова говорили — да все выученные, ничего не значащие, а потом плакали — каждый срывался вдруг. То Мила, то отец, то Матушка, то верная Ясна, то Желна, которую позвали к ним в эти дни. Только Кася не плакала — не было у нее слез. Выпил их страх, лютый страх перед тем, что Кася увидела и узнала.

— Ты, Катаржина, теперь не та, что прежде, — сказала ей Ждана в ту ночь, когда нечисть из бабушкиного дома прогнала мертвого Богдана со двора. — Не прими ты бабушкино наследство, может, избавилась бы от него легко, сбросила бы с плеч эту ношу. Но раз приняла — то все. Увидела ты, чего обычные люди не видят. Услышала — чего не слышат. Попробовала, — Ждана наклонилась ниже, улыбнулась — и снова Кася увидела эти ее ровные, крупные зубы. — Попробовала силу, которой у людей быть не должно. Что, нравится?

Они сидели в горнице Жданы и Касю колотило, как от озноба. И в доме этом, доме ведьмы, было ей не по себе. Хотелось уйти — а куда она такая пойдет? Не упадет ли в первый же сугроб от усталости? А Ждана вон, мужа за Томашем уже послала.

Игнат заглянул в горницу, натягивая шапку и тулуп, посмотрел на Касю — и той показалось, что проглядывает сквозь личину этого тихого, равнодушного ко всему человека кто-то другой. Черный, опасный, страшный очень.

— Н-не нрав-в-вится, — ответила Кася, клацая зубами.

— Потом распробуешь — поймешь, что слаще этой силы ничего нет, — ответила Ждана с улыбкой, другой уже, обычной, и протянула Касе горячую глиняную чашку. — На-ка, выпей.

— Ч-что т-там? — спросила Кася недоверчиво.

— Шиповник горячий и брусника, — ответила Ждана. — Не отрава, не бойся, и не колдовская водица. Нет мне дела до того, чтобы изживать тебя. Хотела бы изжить — оставила бы с мертвецом одну разбираться. Давно он так?

Кася покачала головой.

Напиток был теплым, почти горячим, сладким от меда, вкусным. Протертые ягоды остались на дне густой жижицей, которую Кася пожевала ради вкуса и проглотила.

— Ничего, милая, ничего, — Ждана гладила Касю по голове, утешала. — Отвадим твоего жениха. Научу тебя всему, что знаю, ты приходи, только тихо. Не стоит никому знать, кто ты теперь. Ни сестре, ни матери… Никому, слышишь, Касенька?

Говорила она ласково, с улыбкой — не белозубой, а другой, обычной. Но Касе все равно страшно было, сердце сжималось от холодной и злой тоски, мысли путались. Пахло от Жданы теплом и домом, но будто проступало сквозь это тепло еще что-то, ядовитое такое, недоброе.

За Касей пришла матушка вместе с Ясной, увели домой, причитая и плача. Ждана перед ними раскланялась, растеклась в сожалениях, полуправду сказала: что и как было. Говорит — а сама на Касю глазом косит, подмигивает. Про пса сказала, что убежал в суматохе, но Кася знала, где он: по Жданкиному научению сама же нечисти домашней велела его у будки прикопать и снегом присыпать. Жалко, конечно, и чувствовала Кася себя предальницей, но что было делать? Ничего.

Дома, после всех объятий и слез, Кася вычесывала из волос копоть и дым, сидя у теплой печи. Отмыться хотелось целиком, смыть с себя эту страшную ночь, пропариться в баньке как следует, а не просто протереться теплой тряпицей. Все расползлись спать, Ясна посапывала у себя на полатях, тихонько, по-женски тонко всхлипывала во сне оставшаяся у них Желна. Тихо было в доме, но Касе знала, что она не одна не спит.

Кася видела искрящиеся глаза под лавкой, слышала, как в женском углу за печью кто-то хихикает, суетится, как шмыгают в углах маленькие тени. Домашняя нечисть, та, в которую Томаш не верил, жила своей ночной жизнью, спрятанной от людей. Знали ли они, что Кася видит их?

Кася не хотела об этом думать.

И сейчас, в украшенной к празднику столовой Кася тоже их видела — краем глаза, как бы в сторонке, отражением в медном боку чайника, тенью у занавеси, не больше.

Может, и не крысы у отца в лавке были. Может, и правда она слышала кого тогда в бане у Агнеши. Как же страшно, страшно знать эту правду! Как же сама эта правда страшна!

Кася вспомнила Ждану в доме Богуславы, вспомнила жадные когти и сорочий злой взгляд. В груди похолодело, дыхание сбилось: пусть и помогла Ждана, пусть отвадила Богдана-мертвеца, но не хотела Кася ей верить и помощи просить.

За иную помощь так заплатить можно, что в долгу останешься!

А вот возьмет Ждана — и в праздник придет, улыбнется, как ни в чем ни бывало, сверкнет зубами-жемчужинами, поохает печально, слезу лживую прольет. И будет на Касю посматривать, подмигивать ей, мол, жду тебя, девонька, что же ты не заходишь? А вот и не захожу — не до тебя, тетка Ждана, не до колдовства: отец сегодня в бабушкин дом пойдет, читать над ней первую ночь, и так отпускать его не хочется туда, так за него боязно! Вдруг опять Богдан? Вдруг это Богдан и бабушку… и храм тоже он…

Кася шмыгнула носом.

— Касенька… — потянулась к ней Мила, обняла, думая, наверное, что Кася грустит о том же, о чем все.

И Кася спрятала лицо у нее на плече, сжала зубы и решила, что не даст ни мертвецам, ни ведьмам свою