Месяц светит, мёртвый едет - Мария Николаевна Покусаева

Кася сама удивилась тому, как остро и зло прозвучал ее голос. Будто хлестнула, ударила прутом наотмашь.

У нее самой выступили слезы, злые, горячие. Кася горделиво выпрямилась и задрала нос.

— Так скажи ей, что не пойду я к ней в ученицы! Поеду в монастырь, покаюсь в том, что у нечисти помощи просила, если надо — буду отмаливать…

— А жених твой мертвый за тобой пойдет и заберет тебя прежде, чем ты в монастырь доедешь! — ответил Казимир и вмиг из безумного старика стал тем собой, который Касе нравился. — Нет, Катаржина, я Жданку хорошо знаю, она меня-то не просто так спасла, да и пожар, боюсь, как бы не ее сорочьих лап дело, как и черная та ниточка, что силу и жизнь из меня тянула. Такая, как Ждана, рядом с другой ведьмой не уживется: будет за тобой ходить, пока не сгубит или на свою сторону не сманит, чтобы самой питаться и прислужника своего кормить. Игнат-то ее давно в земле, это черт-слуга на месте мужа сидит.

Кася поморщилась и сказала:

— Но ведь с бабушкой-то как-то жила…

— И явилась к ней, будто знала, когда та умрет! — выкрикнул Казимир и закашлялся.

Кася вспомнила, как Ждана носила Богуславе травки от болезни, как недоверчиво смотрела не нее Желна, забирая горшочек с лекарством. Как стало бабушке сначала лучше — а потом она умерла, выгнав из дома верную служанку.

Пообещала Ждане свою силу отдать? А та подсуетилась и сделала так, чтобы забрать эту силу поскорее — у мертвой.

— Было у Богуславы, чем со Жданой сладить, — вздохнул Казимир. — Спросить бы у нее…

Кася хотела сказать, что не у кого теперь спросить, но у ноги запищало, а Казимир посчитал что-то на пальцах и вдруг охнул.

— А ведь можно спросить-то! — воскликнул он радостно. — Можно попросить о помощи! Кася, Кася! Слушай сюда и запоминай, что делать! Спасем мы тебя и от Жданы, а, может, и от мертвого жениха!

Кася отстранилась, вскочила на ноги, но ее держали за юбку и не пускали, не Казимир — а то маленькое, невидимое, что к ноге жалось.

— С чего это помогать мне рвешься? — резко спросила она, смахивая слезы. — Может, выгоду с того имеешь тоже?

Казимир, казалось, растерялся. Он ответил не сразу, долго дышал, судорожно хватая воздух, бормотал что-то, искал слова:

— Так я это… Я ж того… Я… Ты же помогла мне, Кася, — сказал он, наконец. — От смерти страшной спасла, отвела проклятие. За такое плата должна быть соразмерная, а то маяться душе моей в посмертии. Слушай, значит, иди домой — и вот, что сделай.

И он сказал ей, что делать и о чем говорить.

* * *

Тело бабушки осталось в ее доме, лежало на столе, омытое и убранное. Печь топили накануне старушки-помощницы, которые готовили Богуславу к последнему пути, намывали дом, расставляли свечи. Зеркало наверху, в спальне завесили полотенцем. Тепло не до конца вышло из дома, но Кася чувствовала страшный, нечеловеческий холод. Пахло хвойным маслом, отгоняющим запах тлена, травяным дымом, воском и ладаном. И еще было тихо — жуткая, лютая тишина. Неправильная.

Будто затаилось что-то и ждет.

Кася погасила все лучины на светце и взяла одну из свечей, которые дала ей матушка. Свечей должно было хватить до утра, если Кася и правда будет читать над бабушкой, но пока ей нужна только одна. Лампадка из красного стекла, висевшая в углу с иконами, едва теплилась, хотя масла в ней было вдоволь. Печальные лики святых смотрели на Касю с живой тревогой. Белоглазая Серафина-мученица, бабушкина покровительница, казалась Касе мертвой.

Лампаду тоже стоило погасить. Казимир велел оставить один-единственный огонек.

Наверху заворочался и кашлянул отец. Кася вздрогнула, взяла с лавки старый семейный псалтырь и положила его на край стола. Было боязно до щекотки у горла, до холодного кома в животе, боязно и горько. Но раз взялась — выполняй.

Когда она пришла домой после разговора с Казимиром, ее, конечно, уже начали искать. От наблюдательной Софьи не укрылось, что с дочерью что-то не то, что она что-то скрывает, и Кася, вытирая рукавом льющиеся из глаз слезы, призналась, что видела ночью сон, что пришла во сне к ней Богуслава и просила внучку читать над ней хотя бы одну ночь.

Как же легко было лгать! Как же тяжело было чувствовать себя лгуньей!

Кася подошла к углу у печи, задернутому лоскутной занавесочкой, и тихонько позвала:

— Хозяюшка, здесь ты?

Что-то завозилось, неохотно и боязливо.

— Я ваша, а вы мои, — напомнила Кася, с трудом ворочая потяжелевшим от страха языком. — Вы мои, а я ваша. Помоги, мне хозяюшка запечная!

Маленькая сухая женщина в красной кичке выкатилась к ее ногам.

— Чего надобно? — прошипела она.

— Проследи, чтобы батюшка мой спал спокойно до утра, — сказала Кася. — И чтобы… Чтобы хорошие ему сны снились.

Кикимора поклонилась и хмыкнула. Личико ее, почти звериная мордочка, было хитреньким, и Касе оставалось только надеяться, что просьбу ее нечисть выполнит по-доброму, не переиначит.

— И никого чужого в дом не впускайте! — выпалила Кася, вспомнив про Богдана и Ждану.

— Чужого не впус-с-с-стим, — протянула кикимора и исчезла, юркнув в темноту. До Каси донеслось тихое: — Вс-с-се сделаем, молодая гос-с-пожа…

Томаш пошел с ней, не захотел оставлять дочь одну с покойницей. Доставая зеркало, завернутое в платок, Кася подумала, что батюшка правильно за нее боялся — но не там, где стоило бы. Рядом с мертвой бабушкой, облаченной в саван, прикрытой вышитым полотном, тихой в своем вечном сне, Кася не чувствовала страха или брезгливости — только щемящую грусть, колючее понимание, что вот был человек — и не стало его. По-настоящему бояться, и Кася это уже поняла, нужно было другого.

Кася сняла с гвоздика в стене вышитый рушник, повесила зеркало, их с Милой драгоценность, на его место, и встала напротив, держа перед собой свечу.

Законы мира, в котором Кася привыкла жить — и церковные, и человеческие, и те, которые отец называл суевериями, все уклады, к которым приучали ее и сестер с детства, — все оно говорило, что Кася делает то, чего не стоило бы делать. Но законы мира, в котором Кася привыкла жить, не выдерживали соседства с другим миром, с тем, в котором обитали мертвые женихи, кикиморы в крошечных, на младенческую голову, кичках, ведьмы с жемчужными зубами, заклинающие сорок. Будь ее воля, Кася не захотела бы соприкасаться