Месяц светит, мёртвый едет - Мария Николаевна Покусаева

class="p1">Кася, которая до недавнего ни во что из этого по-правде не верила, только хотела верить там, где захватывали ее бабушкины и Агнешкины россказни, горько усмехнулась. Казимир горечи не распознал.

— Что, и не гадала ни разу?

— Почему же, гадала, — ответила она. — В шутку гадала, любопытно было и весело. Только батюшка мой говорит, что в бога верить надо, а суеверничать не следует.

— Толковый у тебя батюшка, Кася, но не прав он. Хотя, может, и прав в чем-то… — Казимир задумчиво почесал под повязкой, болезненно сморщился и зашипел, ойкнул. — Против злого колдовства знаешь, что наипервейшее и наивернейшее средство?

— Что?

— Чистая совесть и ясный ум, — Казимир снова кашлянул. — Когда человек себе не врет и на авось не надеется, не дает себя напугать или спутать, тогда никакая волшба ему вреда не причинит. Но мы о другом.

Покашливая и время от времени замолкая, чтобы продышаться — а дыхание у Казимира было тяжелым и хриплым, почти как у Богуславы перед смертью, — он рассказал ей о том, что ведьмы и колдуны свои силы не от бога получают, не благо то — чаще проклятье. Некоторые умеют его на пользу оборачивать, некоторые просто живут, как могут — вон, Богуслава так жила, никто же не знал, что ведьма она, кроме Жданы и, может, отца Павла, потому что священники, особенно старые, в таких вещах сведущи и могут помочь, если человек за свою душу боится.

А колдовство человеческую душу трогает. Темная, злая волшба от души по кусочку откалывает, пока не остается от человека пустой сосуд: становится он безразличным ко всему, жестоким, холодным, ни радости в нем нет, ни горя, ни любви, только ненависть одна, зависть к живущим и страшный, страшный голод.

Умрет такой колдун — и станет еретником, будет ходить по миру, зло творить, пока не упокоит его кто молитвой или заклятием.

— А можно жить и колдовать взаймы, — сказал Казимир. — Вместо своей души чужими платить. Брать ученика раз в три года, раз в год, на время, в общем, и не свою, а его душу растрачивать. Если только ученик тебя сам не перехитрит. Но смертушка за каждым придет, а там, говорят, куда она уводит, нет колдунам-злыдням ни прощения, ни искупления.

— А ты, господин Казимир, добрый или злой колдун? — спросила Кася.

Помнила она, о чем он говорил с Жданой тогда вечером. Как она советовала ему ученика взять, ношу разделить. Откупиться, значит, чужой душой.

Уж не за тем ли Ждана саму Касю звала?

Казимир рассмеялся, запрокинув голову, и закашлялся от смеха. Когда прокашлялся — сказал:

— Я, Кася, колдун жалкий. Сначала не хватило духу зла не делать, на соблазны силы не вестись, а потом, когда понял, что меня ждет, не смог черту переступить, вот и хожу с половиной души, маюсь.

Касе эта маета не была знакома и потому слова Казимира ее не тронули. Вот то, как он по Тишеньке плакал — тронуло, а это — нет, никак не отозвалось.

— Нечисть тоже бывает разная, — продолжил Казимир. — Она не добрая и не злая, как будто бы… Одни с людьми в мире живут и благоволят, даже когда пакостничают, а другие — вредят, обманывают, губят. Вон в углу скребется, слышишь? Это сторожок амбарный, напугать может, если обидишь, мешки погрызть, но лихого человека отведет и пожар… — Казимир сглотнул и шумно выдохнул. — Но те, с кем колдуны сговариваются о могуществе, кого берут на услужение, хитры, изворотливы и злонравны. Одни мяском человечьим балуются, жертв требуют. Другие — охотники за душой, душегубители, черти, и вот эти, Кася, страшнее всего. Можно с ними сладить, можно обмануть и душу свою сберечь если не в целости, то хоть не с расколотой остаться, но природа людская… — он вздохнул и замолчал, потому что силы снова закончились.

Но природа людская, продолжила Кася мысленно, такова, что где власть и сила — там соблазн: захватить, присвоить, перешагнуть, обмануть и даже убить! Отец Павел про то говорил, когда о грехах рассказывал. Не черти соблазняют: где тонко, там и ломается, где прогнил человек — там и уступит он себе, а потом на чертей валить будет, что попутали его, сбили с пути.

Кася поежилась, но не от холода, а от страха, от неопределенности, от всего того, что с ней случилось. В углу снова зашуршало, пробежало вдоль стены: Кася теперь точно знала, что не крыса, что-то маленькое, юркое, с большой кудлатой башкой и на двух ножках.

А Казимир снова говорить начал, Кася прослушала, пока за амбарным сторожком следила.

— …нового чуют, как собаки дичь. Рождается колдун или ведьма, получает силу в наследство — так те к нему являются сами, предлагают помощь, служить обещают. Им от того своя выгода, душенька человеческая, будут они делать, что колдун велит, а сами потихоньку душу его есть, по кусочку откусывать, пока всего не сожрут или пока тот от них не откупится кем-то другим. Могут и добро творить, и помогать, и защищать даже, но за то плату все равно потребуют.

Был он похож не на колдуна — на несчастного старика, сходящего с ума, и потому болтающего себе под нос всякую чушь. Кася уже не прислушивалась — не могла вынести этого потока чужих слов, безумия мира, повернувшегося к ней этой своей стороной, колдовской и темной, зыбкой, как болотная тропка. Что-то коснулось Касиной ноги под юбками, прижалось, как щенок, дрожа, обхватило ногу.

И от того стало почему-то тепло. Тепло — и свободно.

— Господин Казимир… — Кася подняла взгляд и потерла друг о друга ладони.

Тот замолчал и тоже на нее посмотрел.

— Ты же в пожаре том был, правильно?

Казимир кивнул.

— Вы же в метель ушли, в храме решили переночевать, — продолжи ла Кася. — А тот загорелся. Но ты выбраться смог, значит, значит… — она смотрела на него, а он засмущался, спрятал взгляд, поник будто бы. Кася сощурилась: — Пожертвовал кем-то, чтобы спастись? Всеми, что ли, пожертвовал?

Казимир забормотал что-то, развел руками, зашмыгал носом. Было не разглядеть, но Кася поняла, что он плачет. Ей и самой горько стало и грустно.

Его друзья-странники погибли, Тиша погибла, а он живой вон. Их ли жизнями он свою выкупил, сложилось ли так само, а все равно Казимиру от того больно и тяжело.

— А откуда ты узнал? Ну, про меня и про тетку Ждану…

— Так Жданка меня приютила, — ответил он гнусаво. — Спасла, значит. И хвасталась потом, мол, нашла себе преемницу. Все мне рассказала! Я и решил…