Месяц светит, мёртвый едет - Мария Николаевна Покусаева

Касе казалось, что те, кто кричал, шелестел и смеялся, просто расселись по углам, не испугавшись ни разу, и теперь ждали, что будет. Только маленькая женщина в красной кичке и платке стояла рядом и потирала крошечные свои ручки, будто грела их.

— Кася, — сказала Ждана своим обычным голосом. — Ты когда пришла, Богуслава уже мертвая была?

Кася замотала головой. Говорить было сложно, как комок в горле застрял, так что шепнула одними губами:

— Нет…

Ждана будто нахмурилась, потемнела лицом. Пальцы ее на клюке сжались сильнее.

Когти! Когти! Птичь когти это, а не пальцы!

Сорочьи жадные глаза впились в Касю — злые! Злые!

— А ты трогала что?

Касин взгляд метнулся к клюке.

— Да… — шевельнулись губы.

Ждана прикрыла глаза и медленно, глубоко выдохнула.

Маленькая женщина в красной кичке хихикнула и подскочила.

— Наш-ша… — протянула она и посмотрела прямо на Касю.

Не разглядеть было ее лица, не понять — старушка это или ребенок. Или вообще из-под платка торчит звериное рыльце, усатое, с вытянутым, как у крысы, носом.

— Хорошо, — сказала Ждана, открывая глаза. Сорочьими они уже не казались, были обычными, хотя и встревоженными. — Удержит силу — будет ваша. Она — ваша, а вы — ее.

— Она — наша, а мы — ее! — радостно отозвалось из углов.

— Мы — ее! — подпрыгнула маленькая женщина в красной кичке. — А она — наша! Наша!

Ждана покачала головой:

— Кася, пойдем! — приказала она.

И Кася послушно шагнула вперед, но что-то из-под печи бросилось наперерез Ждане, зарычало зло.

Ждана вздохнула и обернулась, протянула Касе бабушкину клюку:

— Держи, Катаржина. Это твое наследство теперь. И не только это, — добавила она тише, будто сама себе под нос, но Кася услышала.

Она схватила протянутую клюку обеими руками, сжала ее в непослушных пальцах — и тут же будто отпустило. Дышать стало легче, пересохший рот наполнился слюной, и только жар в теле был все тот же. Кася подняла взгляд на Ждану.

— Что? — спросила та с усмешкой. — Не знала, что бабка ведьмой была?

— Не знала, — выдохнула Кася.

— А вот так. Пойдем ко мне, там поговорим, как следует, — Ждана сделала знак идти за ней.

Они вышли сначала в сени, все еще темные, полные шепотков и шевеления, а потом наружу, на крыльцо, и замерли на ступенях.

Густая, красноватая ночь, повисшая над городом, сменилась серебристым сиянием, искрящимся снегом, синеватой прозрачной ясностью, что бывает, когда полная луна светит в лютые морозы, только луны-то не было и быть не могло. Тени удлиннились, лежали на снегу, черные, страшные: от крыш и забора, от крыльца, на котором стояли Кася и Ждана. И от Богдана тоже лежала на белом снегу черно-синяя тень.

Был он в рубахе, без шапки, бос, сам как темный весь, только мелькнет то щека бледная, то лоб, то ладонь — что снег бела. Одной рукой он держал за ошейник пса Богуславы. Тот поскуливал, дергался, царапал воздух лапами, неловко так, еле-еле.

И если не считать этого поскуливания, шуршания собачьих когтей, задевающих снег, поскрипывания ступеней под весом Жданы и гулкого стука крови в ушах, Кася не слышала ничего. Мир за забором будто вымер, притих, ни пожаром не тянуло уже, ни обычными запахами города.

Пахло разрытой холодной землей, и тленом, и ворохом прелых листьев.

— Что, Кася? — спросила Ждана. — Жених явился?

Сказал же: не отстанет.

Богдан отшвырнул пса — тот пролетел к крыльцу, взвизгнув, но тут же вскочил на ноги и снова бросился на мертвеца. Клацнули зубы — раз, другой, схватили пустоту, а потом раздался страшный собачий визг, что-то треснуло, хрустнуло влажно — и все. Тихо стало.

Пес упал на снег черным неживым пятном.

У Каси в носу защипало, к горлу подступил ком. Жданина рука вытянулась перед ней — замри, мол. Не двигайся. Не ходит туда, дура, схватит и с собой унесет.

— Зачем пришел? — спросила Ждана, расправляя плечи.

— За невестой. — сказал Богдан. Нет — темнота голосом Богдана. — Я за своей невестой явился — с ней и уйду. Лучше благослови нас, госпожа ведьма-сваха, чем гнать меня. Заберу Катаржину в богататый дом, в терем резной, в шелка одену, будет со мной жить и горя не знать…

— Ишь! — засмеялась в ответ Ждана. — Выдумал что! В твоем тереме резном одному-то тесно, шелк твой черви жрут. Поди-ка ты, милый, прочь.

Она выставила руку вперед и проговорила что-то, похожее на молитву. Слова были полузнакомые, старые, те, которые священники себе под нос бубнят.

Темнота рассмеялась, раскатисто и остро. К запаху зимнего кладбища примешался другой, страшный — запах разлагающейся плоти.

— А вот не пойду! — ответила темнота упрямо и глухо, рокочуще засмеялась.

… потому что если уйдет, то умрет — а мертвецам ни горе, ни радость не ведомы, поняла Кася. Застрял он, держится за нее, за просьбу Касину вернуться, брошенную бездумно, лишь бы сказать что на прощение.

Кася зашептала молитву про себя, губы, замерзшие, пересохшие, едва слушались.

— Благослови нас, госпожа ведьма, век благодарен буду, — повторила темнота и Богдан шагнул вперед, распахнув руки, как объятия. — Иди ко мне, Касенька! Знаю — любишь меня!

“Не люблю!” — хотела крикнуть Кася, но не стала.

— Я тебя, паскудец, только палкой по хребтине благословить могу, — прошипела Ждана. — Прочь пошел!

Богдан подошел вплотную к крыльцу — и замер, затоптался, будто что-то не давало ему идти.

— Так-то и стой, милый человек, — усмехнулась Ждана. — А лучше иди, откуда пришел! Легка дорожка будет, сама под ноги ляжет. Уж в этом тебе помогу!

Кася посмотрела на Богдана-мертвеца прямо — и увидела сквозь саван темноты то, чем он стал: и его рыжеватые кудри, и знакомое лицо, и плечи широкие, и даже рубашка — та, которая была на нем, когда они прощались у ручья. Стоял Богдан, как живой, не по-зимнему одетый, чужой такой, страшный. Нет, не сам страшный, а будто веет от него чем-то таким, от чего хочется выть и плакать и сердце как ледяная рука сжимает.

Неправильный он был, не такой, как должен.

Ждана обернулась к Касе:

— А ты чего стоишь, девонька? Молишься что ли?

Кася кивнула, не прекращая шевелить губами.

— Ой, дура-то дура! — рассмеялась Ждана, будто бы не боялась совсем мертвеца, стоящего в трех шагах от нее, у самой нижней ступени. — А вы чего? — крикнула она за спину Касе, в приоткрытую дверь. В темноте сеней что-то завозилось, заерзало. — Особого приглашения ждете? Прикажи им, Кася, пусть прогонят немилого прочь, а то так и будем до утра стоять. А ночи