Месяц светит, мёртвый едет - Мария Николаевна Покусаева

баечки рассказывать и подруг пугать. Голос у Глеба, когда он тихо говорил, становился мягким, журчащим таким, хочешь-не хочешь, а заслушаешься, потянешься к нему. Говорит — и как будто бы даже внутри своих слов улыбается.

— Пошел дьяк в баню, протопил ее, как мог. Вымылся, согрелся, оделся в чистое и, видать, разморило его после баньки, вот он и заснул прям там на лавке. А проснулся, когда совсем уже темно было и баня остывать начала. И слышит — ходит кто-то снаружи, снег скрипит, одежда шелестит… Дверь в сенцах хлопнула, завозились там. Жутко ему стало, конечно, тут уж будь ты трижды дьяком, в чертей не верующим, а молитву читать начнешь.

В печи треснул уголек, резко и зло, и Мила рядом с Касей дернулась. Кто-то испуганно охнул.

Кася вздохнула. Когда в бане кто-то засыпал, то видел нечисть, так всегда было в рассказах. Приятный щекотный страх заворочался в животе.

А Глеб-то хорош! Волосы кудрями идут, глаза лукавые, борода растет ровная, и улыбка такая — ух! То-то Мила с него глаз не сводит, вьется вокруг Агнешиного дома, пользуется девичьей дружбой, чтобы к братцу подружкиному поближе быть. Кася улыбнулась. Она не осуждала сестру, наоборот — понимала, да и породниться с подругой сердечной всяко лучше, чем по разным городам разъехаться.

— Вот сидит, значит, дьяк, сам напуганный, крест в руке сжимает, молится про себя. Темнота стоит — хоть глаз выколи, все же давно прогорело. И тут открывается дверь — и заходит голая девка, дрожит вся, даже в темноте видно, что напугана. И говорит, значит, — Глеб откашлялся и тоненьким голоском, подражая девушкам, пропищал: — Дядька банник, не гневайся, расскажи про мужа! И задом разворачивается так…

Он изобразил.

Парни засмеялись. Девицы постарше заулыбались. Мила, сидевшая рядом с Касей, сжала кулачки.

— И тут дьяк понял, что это деревенские девки решили погадать в полночь, и разозлился. И на девок — гадание же дело колдовское, церкви неугодное. И на себя — за то, что сам чуть в чертей и банника не уверовал и перепугался. Потянулся дьяк, пошарил вокруг, веник нашел. И как хлестанет им девку по заду, она завизжала и выскочила из бани! И тут же раздалась возня, видать, много там было желающих банника о женихе спросить.

— Разбежались?

— Куда там! — махнул рукой Глеб. — Одна за другой повалили, сколько их было? Пятеро? Он их всех веником отхлестал, а последнюю просто голым прутом огрел. И затихарился под лавкой.

— Еще бы, — фыркнула Злата. — Если б он высунулся, они б ему лицо расцарапали…

— Девки злые…

— Злее девки зверя нет! Ой!

— Так злить не надо!

— Тихо вам! — прикрикнула Мила на них и спросила ласковым голосом: — И чем кончилось, Глебушка?

Глеб усмехнулся, почесал голову, будто вспоминал.

— Да чем, чем… Девки ушли. Дьяк посидел себе в бане, собрался и пошел к старухе. Она, конечно, уже спать легла, так что он в баню вернулся, а на утро его там мертвым нашли. Удар хватил, говорят. Может, замерз, может, испугался чего или сердце слабое было. Говорят, ноги у него были все иссеченные прутьями как кнутом.

— Так ежели он умер, кто про девок рассказал? — передразнил кто-то из парней Злату.

— Так девки и рассказали, они ж не дуры совсем! — отмахнулась та, перекинув косу с плеча на плечо — перед Глебом красовалась. — Сразу поняли, кто их пугал ночью.

— Да и какая разница, — пожал плечами Глеб. — Главное же, чтобы смешно или страшно. А ты, дядька Казимир, может, тоже что расскажешь? А то все нас слушаешь и слушаешь…

Казимир Кирьяновский поправил очки на носу. Касе показалось, что он очнулся от дремы — тоже, видать, пригрелся в тепле, заслушался. Ждана поднесла ему киселю, похлопотала вокруг гостя, кивнула одной из девушек помочь ей раздать еще угощения. Казимир выпил кисель, вытер усы тряпицей, осмотрелся. Его спутники сидели в уголке, тоже слушали. Самый старый дремал на плече молодого, того, который птицам подражал.

— Ну, одну могу рассказать, — решил Казимир. — А потом пойдем мы, поздно уже. Пока до окраины доберемся…

Он расставил ноги пошире, оперся локтем на колено, обвел всех пристальным взглядом из-за стеклышек, которые в полумраке поблескивали, отражая свет.

— В одном городе к западу отсюда жила девица Елица. Жила с матушкой, с батюшкой, с сестрами и братом, добрая была семья, любящая и работящая. Был у Елицы нареченный, с которым они друг в друге души не чаяли и с родительского дозволения хотели жениться. Но вот пришла беда: началась война, за войной пришел голод, а за голодом — мор. Возлюбленный Елицы сгинул на чужбине, сестры умерли от голода, а братец и родители сгорели в болезни. Осталась Елица одна. Благодарствую, любезная Ждана!

Он принял от хозяйки чарку, от которой тянуло рябиновой настойкой, но пить не стал — поставил рядом на лавку.

— Осталась, значит, Елица одна, — подхватил он свой рассказ. — Жизнь у нее началась безотрадная. Время шло к зиме, снег выпал, прикрыл неубранные поля. Волки осмелели так, что в деревни заходили, разъелись на смертях. Дома стоят вокруг заколоченные — полгорода вымерло. Сидит Елица в горнице своей, сама живая, а внутри в нее как повымерзло все, и думает черную думу. Она же была славной девушкой, скромной, труда не боялась, не было за ней большого греха — за что же отец небесный так жесток к ней? Родня в могиле, жених — неизвестно, вернется ли, нет от него вестей. В доме — холод волчий по углам сидит, топить нечем — пойдет Елица с утра сторговывать матушкину шаль и отцовские сапоги, чтобы дров купить и крупы. Из всего добра у нее только бусики стеклянные да рубашки свадебные и остались, те, которые она сама сшила себе и своему любимому. Да где ж теперь тот любимый? Жив ли вообще? Подал бы весточку хоть!

Речь его лилась плавно, гладко, не рассказ — песня, заслушаться можно! Кася вот заслушалась, даже не заметила, как Тиша проснулась, залезла к ней на колени ластиться и теперь игралась с накосником.

— На стене горницы висел образок божий. Упал он, погасла лампада будто сквозняком задуло, а потом раздался в стук в окно и в дверь. Елица очнулась от своих дум, вскинулась, и слышит, как зовет ее по имени голос милый. Подошла к двери, распахнула ее — и видит в ночи стоит ее возлюбленный. Бросилась ему на шею, говорит: “Помогли, значит, молитвы мои, услышал бог, вернул тебя!” А милый ее стоит, сам холодный,