Месяц светит, мёртвый едет - Мария Николаевна Покусаева

— Ты чего это погрустнела? — спросила Мила, заглядывая сестре в лицо. — Обиделась что ли?

— Да нет. Я так, о своем, — Кася вздохнула. — Пойдем, что ли? Матушка вон, вышла, и батюшка с ней.

Томаш и Софья стояли на церковном крыльце, говорили с кем-то знакомым. В темноте белел мех, которым был украшен воротник Софьи, поблескивало шитье на ее уборе.

Мила бросила взгляд на родителей и взяла Касю за руку.

— А хочешь, — спросила она. — Со мной?

— Куда это?

— К гуляниям готовиться! Святки же на носу, — Мила хмыкнула, поводила бровями. — Пойдем добрых людей славить, а плохих пугать. И ты с нами!

Кася оторопела. Она — с ними? Это что же, Мила с собой зовет, как равную, не как младшенькую, которая только и умеет, что пряники из мешка таскать?

— А ты не шутишь?

— Что ты, нет! — засмеялась Мила по-доброму. — Сделаем тебе козью личину, с мешком пойдешь! Самая важная работа, между прочим, мехоношей быть!

— А батюшка разрешит? — спохватилась Кася.

В прошлом-то году не пустил, наказывал Милу за самоуправство.

— Так мы ж спросимся! На себя я его уговорила — и на тебя уговорю, не переживай! — Мила погладила сестру по голове, поправила платок, убрала под него выбившуюся прядку. — Увидишь, весело будет!

Кася улыбнулась в ответ на ласку, прижалась лбом к плечу сестры и легонько вздохнула.

А вот Мила замуж выйдет и уедет — каково будет одной-то? Лучше не думать даже!

Батюшка противиться не стал, сказал только, что от года к году у ряженых игры становятся похабнее, а шутки злее. Так и до сраму дошутиться недолго.

— Ты, Мила, смотри! Узнаю, что натворили бед — выпорю, не посмотрю, что взрослая коза вымахала, — покачал он головой. — И ты, Кася, спуску ей не давай, поглядывай по-сестрински. И чтоб никаких угольных рож и свекольных румян! Не отмоетесь потом!

Он посмотрел на Касю и подмигнул ей.

Кася вспомнила Аннику-Вельгемину и покраснела, никакой свеклы не надо.

И следующим днем, сразу после того, как прозвонили колокола обед, пошли они с Милой в избу к Есене, молодой вдове, у которой ряженые готовились: доучивали песенки, справляли платья, клеили и раскрашивали личины из тонкого дерева и плотной бумаги. Была здесь уже готовая звезда на длинной палке, стояла в углу, а рядом с ней на лавке лежал черный тулуп.

— Это Глеб чертом одеться хочет, — шепнула Мила Касе на ухо. — А Кутжа мертвяком будет, мы с Агнешой ему саван сшили, зубы сделаем из репы. Только не говори никому!

— А ты? — спросила Кася.

— А я бороду из лыка налеплю и буду мужиком. Поведу бычка.

Бычком шли двое парней. Невысокого, застенчивого Косму, который тут же в углу сидел, Кася знала с детства. Отец его плотничал, а братья в прошлом году перестилали Томашу крышу у склада. Косма раньше был тихий, при виде девушек краснел, потел, дышал часто. А тут сидит, улыбается, строгает что-то.

Второго звали Марьян и Кася прежде его не видела. Хорош он был и весел.

Людей в избу набилось много, тесно стало и громко. Был Глеб, и Кутжа тоже, пришли они вместе с Агнешей. Были здесь те девушки, с которыми в прошлом году ходили гадать, были незнакомые, постарше. Касю посадили на лавку, дали ей румяное яблоко, позднее, крепкое, спросили, что умеет. Мила вертелась вокруг, как мама-кошка, в гнездо которой влезли.

— Петь умею, — сказала Кася.

— А песни знаешь?

— Знаю! — кивнула Кася. — А что не знаю — то выучу, я быстро схватываю!

— Она мехоношей пойдет! — выкрикнула Мила, но на нее шикнули.

— Ты-то все уже решила, — усмехнулся Глеб. — Ишь, коза деловая!

Мила насупилась и отступила в сторону. Глеб улыбался, беззлобно, светло. Русые кудри отдавали рыжиной в огненных всполохах: сумерки сгустились, в избе зажгли лучины и светцы.

Они сидели по лавкам, учили песни, обсуждали, как пойдут и куда, а куда не пойдут — не одна толпа ряженых ходить будет по городу, у каждого — свои дворы. Кутжа сделал из репы клыки, вставил в рот — длинные, до подбородка. Говорить он с ними толком не мог, только мычал и сам над собой смеялся. Кася быстро подхватила песни, что-то она и правда знала — выучила за годы, наблюдая за ряжеными, что-то пришлось подучить. Голос у нее был хорошим, звучным, и пела она хорошо.

Когда песни наскучили, вспомнили, с кем что бывало на зимних праздниках. Поползли по избе разговоры о встречах с нечистью, с мертвяками, о страшных гаданиях и о нелепых случаях. Девки то жались к друг другу, испугавшись, то смеялись, а потом начали зевать. Пришло время расходиться.

Есеня, хозяйка избы, потянулась и сказала, что свои дела у нее есть и ей надо по хозяйству помочь в оплату за посиделки. Кася хотела было вызваться, но Мила подозвала ее и шепнула:

— Ты иди. А я потом, помогу здесь. Или вообще у Агнеши останусь опять.

— Саван дошивать? — вырвалось у Каси.

— Бороду себе делать! — ответила Мила. — Что, одна боишься? Вон, Марьян тебя проводит! Марьян, иди-ка сюда, радость моя, сделай, милый друг, одолжение…

Марьян подошел.

— Проводи-ка мою сестру до дома, тут недалеко, — сказала Мила так, как будто бы он был ей слугой, а она — госпожой над ним.

— Охотно провожу! — ответил Марьян.

Смотрел он на Касю, улыбался тихо, приосанился.

Кася сощурилась. Не просто так Мила попросила его, видимо, задумала что-то.

Вышли на улицу всей толпой, кроме тех, кто помогать хозяйке остался. Кася опять на небо засмотрелась, остановилась у ворот. Долгие сумерки густели вокруг, наливались синевой тени, крепчал мороз. Идти было недалеко: мост через ручей, холм, на котором никто не селился — он стоял голый, заснеженный, несколько улочек — и вот уже двор Томаша виден.

На холме детвора уже накатала гладкую горку с застывшем льдом посередке. Кто-то из парней предложил скатиться с нее разок-другой и началась возня. Кася тоже скатилась, прямо на заду, с визгом слетела вниз, врезалась в сугроб, а за ней в тот же сугроб прилетел Марьян.

Смеялся он заразительно, серебряным таким смехом.

— Пойдем еще разок? — сказал Марьян.

— А пойдем! — ответила Кася и протянула ему руку.

Запыхавшись и поддерживая друг друга они забрались наверх.

С холма было видно, как далеко-далеко стелется закатная полоса, тоненькая-тоненькая, и как она гаснет.

Когда колокола зазвонили о конце вечерней службы, Кася встала, отряхнула с подола налипший снег.

— Домой пора, — сказала она. — Проводи, как обещал!

Он проводил. Шел рядом, руки то за спиной прятал, то