Месяц светит, мёртвый едет - Мария Николаевна Покусаева

Весь день они с Милой вились вокруг Маржаны, слушали, спрашивали сами. Кася разобрала шелковые нитки, которые сестра привезла с собой с ярмарки, поохала, рассматривая дорогую ткань и шерстяное сукно — из них Маржана хотела сшить себе платье, в котором будет ходить первую зиму своего замужества.

К обеду вернулся отец — он казался усталым, но улыбался. В столовой собрались все вместе, и снова говорили, обсуждали новости, делились друг с другом тем, что произошло.

Свадьбу Маржаны договорились сыграть после того, как закончатся первые работы в полях. Жених приедет сюда, в Старореченск, три дня отгуляют здесь — потом уедут гулять в Торжке, и вся семья тоже туда поедет.

— Только бабушку нужно спросить, — Маржана бросила взгляд на Софью. — Согласится ли она так далеко ехать.

— Вот завтра и спросишь, — Софья сидела справа от мужа, прямая и строгая.

Кася слушала, как Маржана рассказывает о доме, там, в Торжке, новом, красивом, крепком. С широкой лестницей, с большим двором, со слюдяными окнами и искусной резьбой. Якуб еще не все там устроил, но уже сейчас можно было жить, и Маржана с предвкушением говорила о том, какие у нее будут занавески, какие половички, мечтала, как будет обживать этот дом.

Хорошая из нее выйдет хозяйка.

Отцовский взгляд, внимательный и строгий, скользнул по Касе и той показалось, что Томаш про них с Богданом все знает. Знает — и не одобряет.

— Теперь Миле нужно жениха найти, — сказал отец весело.

Смотрел он все равно на Касю.

— Чтобы тоже богатого только, — отозвалась Мила. — И веселого. С веселым-то лучше.

Отдадут Милу — Касина очередь придет.

А что тогда будет? Никому неведомо.

Кася покрутила в руках край скатерти, опустила взгляд. Вспомнилась отчего-то дорога сквозь заснеженное поле, та, которая убегала к лесу, терялась в нем. Вот так и судьба, подумала Кася, как эта дорога, бежит и теряется неведомо где.

И хочется бежать по ней, или ехать на санях, чтобы бубенцы и холод кусал за щеки. И страшно — тут-то, у родительского очага, теплее, спокойнее. Будто и не меняется ничего.

Только вот… только вот идет год, за ним другой, пройдет третий — узнает ли Кася родной дом?

Уедет Маржана, уедет Мила — что будет?

— Кася, ты чего? — Мила тронула ее за руку.

Кася поняла, что все смотрят на нее обеспокоенно, будто на больную.

— Что такое?

— Сидела — как спала, но глаза открыты, — сказала Софья. — Кася, что случилось?

— А, — ответила Кася и улыбнулась. — Так. Задумалась.

Вечером она уговорила Милу сходить с ней к околице. Мила фыркала, набивала себе цену — ей-то, наверное, хотелось к подружкам на посиделки, танцевать и шутить над парнями. Кася висла у сестры на руке, обещала отдать ей серьги, которые отец подарил на позапрошлые именины, они Миле нравились и она их часто выпрашивала поносить.

— Целые серьги, чтобы я с тобой гулять к околице сходила? — Мила удивилась. — Вот дурная!

— Ну надо мне!

— А одна что не сходишь?

И правда — можно же одной! Но Касе от одной мысли становилось почему-то холодно.

— Что там за тайна, Касенька? — Мила сощурила глаза, учуяла что-то, что сестра от нее скрывала — как лисица вся вытянулась, повела носом. — Ну-ка…

— Ладно, — Кася решилась. — Так уж и быть. Пойдешь — расскажу, как вчера с Богданом на мост ходила!

Милу уговаривать больше не пришлось.

Кася ей рассказала, конечно, но не все. Про бусину сказала, но не про поцелуи.

Поля лежали в тумане, виднелись скошенные снопы сена и уже уложенные скирды. В небо то тут, то там поднимались черные точки — грачи или вороны, налетели на землю, ищут, чем бы пообедать. Кася смотрела на дорогу, темнеющую между полей, дышала глубоко, чувствуя, как пахнет землей и дымом, и думала о том, что все будет хорошо.

* * *

Томаш построил своей матери хороший дом, крепкий, хоть и небольшой, одной Богуславе и двум ее служанкам достаточно. Стоял он не далеко и не близко: ровно столько, сколько нужно, чтобы никто не упрекнул Томаша в неуважении к родительской чести, ровно столько, сколько нужно, чтобы Богуслава не чувствовала себя одинокой. Ровно столько, сколько нужно, чтобы Софья оставалась хозяйкой в собственном доме.

Что там между ними случилось, между бабушкой и матушкой, Кася не знала. То было до того, как родилась она и даже до рождения Милы, но Кася, любившая одинаково и Софью, и Богуславу, мучилась порой от этого зазора, от острой неприязни между ними.

Маржана шла к бабушке с очевидной неохотой, долго собирала узелок с подарками, долго возилась — и это она-то, у которой все всегда решалось быстрее, чем успеваешь моргнуть. Спрашивала у Милы, какую ленту лучше повязать, расчесывала волосы нарочито медленно, переплетала косу трижды, в общем — тянула время и казалась при том не то задумчивой, не то встревоженной.

— Ты чего это? — спросила у нее Кася.

Она-то давно собралась и сидела на лавке, постукивая по полу каблуком от нетерпения.

Из окна тянуло прохладой и горьковатым запахом скошенной травы.

— Ничего, — ответила Маржана. — Дорогу из волос оставила.

То есть — пропустила прядь, пока заплеталась. Только вот Кася сидела позади сестрицы и видела, что ничего она не пропустила.

— Давай я тебя заплету?

Маржана не стала отказываться.

Они вышли, когда солнце уже высоко поднялось. Было ясно — и не скажешь, что недавно только стоял над Старореченском неприятный, липкий туман, от которого Софья маялась головной болью и пила свои травы. Такой и должна быть погода во время жатвы: ясной, сухой, чуть прохладной — до осенних холодов еще далеко, но они уже чувствуются по утрам, и ветер другой, и воздух пахнет иначе.

До бабушки дошли быстро, Кася что-то болтала, Маржана кивала и улыбалась, качала головой, но смотрела все время куда-то в сторону. У ворот Богуславы их встретила Желна, старшая бабушкина помощница, одинокая вдова, сын которой работал на Томаша. Она обняла Маржану, погладила Касю по голове, улыбнулась — и пригласила их в дом.

Внутри было темно, густо пахло ладаном и свечным воском, травами и тем запахом, который заводится в доме, где есть старик.

— Госпожа Богуслава отдыхает, — сказала Желна тихо. Голос у нее был мягкий, воркующий. — Посидите пока.

Она поднялась наверх, ступая мягко, почти нелышно.

Кася с Маржаной сели на лавку.

Дом был чистым, прибранным, казался даже пустым. В нем жили — но жили так тихо, что эта жизнь не нарушала покоя выбеленных занавесок и скатерок, не звучала веселыми