Месяц светит, мёртвый едет - Мария Николаевна Покусаева

может — городские, старореченские, просто из тех, кого Кася прежде не видела. Они окружили отца Федора, все трое, кто-то приобнял его, примирительно улыбаясь — в световом круге все лица казались злыми, а улыбки виделись лихими насмешками. Кто-то протянул ковшик:

— Держи, батюшка Федор, угощение наше!

Священник протянул было руку, но помедлил. Кася понимала, что в ковше — хмель, и выпить его, отведать угощение было бы для отца Федора чем-то сродни обману. Не он ли говорил, что хмель пить — грех? А откажется сейчас — и что будет? Вон, как парни на него смотрят, ждут, не оттолкнет ли угощение, не обидит ли их? А если обидит? Поколотят? Засмеют?

Отец Федор взял деревянную ручку ковша и резко как-то дернул головой, будто бы сам с собой боролся, и опрокинул ковш себе в рот. Парни засмеялись, по толпе пронесся одобрительный шепоток.

— Нормальный мужик этот священник!

— И ничего он не оглобля в рясе!

— Давай, батюшка Федор, к нам! — выкрикнула какая-то девица. — Купаться пойдем!

Главный из трех заводил хлопнул отца Федора по плечу, тот аж согнулся, и забрал ковш.

Кася заметила, как из толпы выбежал юркий, невысокий парнишка и вытащил из костра длинную тонкую ветку, тлеющую на конце. И пока отец Федор кашлял, а народ вокруг него ободряюще посмеивался, подначивал беззлобно, палка эта оказалась прямо у конца поповского облачения — и оно сначала задымилось, начало тлеть, а потом занялось ярким рыжим пламенем.

Отец Федор не сразу понял, что горит. Первым это заметили девушки, которые толпились за его спиной. Они зашушукались, завизжали. Кто-то засмеялся, кто-то отпрянул, но ни один человек не бросился помогать.

Виновник бросил палку и исчез в толпе, как не было его. И спроси кто потом Касю, помнила ли она, кто это был, она бы не сказала — в переплетении теней и отблесков костра разве запомнишь случайное лицо?

— Глядите, попу хвост подожгли! — крикнула девица.

Может, та же, что звала отца Федора купаться.

Кася услышала, как засмеялась рядом с ней Василинка, визгливо, надрывно, согнулась, уперевшись ладонями в колени. Венок слетел с ее головы на землю. И в самой Касе зрел смех, тот самый, который рвется из тебя, когда видишь чужую беду. Будто бы если засмеешься — беда эта на тебя не перекинется, не тронет, не обожжет болью.

Кася закрыла рот ладонью, не позволяя смеху выплеснуться. Ей было не весело, а горько.

Толпа вокруг зашевелилась, закружилась, кто-то убежал, кто-то потянулся ближе.

— Тушите его, тушите!

— Нет, оставьте, пусть горит!

— На землю его вали! Лови, а то убежит!

За чужими спинами Кася видела, как мечется несчастный отец Федор, пытаясь сбить пламя.

— К реке беги, дурила!

— А я говорила, отец Федор, пойдем купаться!

— Тебе, дура, что, смешно? — крикнул кто-то зло.

— Еще как смешно! — ответили ему звонко.

Все ринулись к реке, и Василинка тоже. Ее венок остался лежать на траве, по нему прошлись ноги, множество ног, и когда Касю кто-то толкнул и она упала прямо в траву, испачкав рукава и больно ударившись ладонями о землю, аж засаднило, венок этот оказался прямо перед ней. Концы вымокшей ленты безвольно поникли, цветы были раздавлены, травы ободраны. Кася подтянула к себе ноги, морщась от боли, попыталась стряхнуть с ладоней землю и налипшие травинки. Она хотела бы встать, но не могла — так и сидела, сжавшись, пока мимо сновали чужие тени.

Все побежали тушить священника. Или топить, кто их разберет.

От обиды на Василинку — и за венок, и за смех этот дикий, на глаза навернулись слезы. Кася вытерла их — песок оцарапал щеки, чуть не попал в глаза. Стало совсем горько, в носу защипало от жалости к самой себе. Кася опустила лицо на колени и расплакалась.

— Эй, ты чего? — раздалось рядом и кто-то тронул Касю за плечо.

Запахло травяным дымом и почему-то речной водой, так, как тянуло от прохладного омута жарким летним вечером.

— Обидел кто-то?

Кася подняла голову.

Рядом с ней сидела девица, тоже в рубахе, тоже темненькая, как сама Кася, но без венка на голове. Лица в темноте было не разобрать.

— Н-нет, не обидел никто. Упала.

Не скажешь же ей, что из-за паленого попа расплакалась вдруг?

— Просто упала? Давай помогу, — девица протянула Касе руку и помогла встать.

Кожа у нее была прохладной, будто только после купания.

Ноги у Каси дрожали и внутри будто бы скрутило все. Хотелось уйти поскорее.

— Я искала сестру.

Девица наклонилась и подняла Василинкин венок, покрутила его в руках и надела себе на голову.

— Кого? Может, я знаю?

— Милославу.

— А, Милку? Ты Милкина сестра Кася? Пойдем, отведу тебя к сестре!

— А ты кто?

— Я с Орестовки, — сказала девица. — Это за рекой.

Имя она не назвала, отмахнулась.

Отца Федора вывели из реки и начали стягивать с него обгоревшую, мокрую рясу. Смотреть на это было стыдно, стыднее, чем смеяться.

Кася отвернулась и не смотрела.

Новая знакомица повела ее в сторону. Она болтала о всяком, будто пыталась Касю отвлечь, рассказывала про Милу — и только хорошее, и про саму Касю, как оказалось, что-то знала.

— Сестра у вас замуж выходит, — сказала она. — Слышала, добрый у нее жених.

— Добрый, — отозвалась Кася.

— Значит, все хорошо у нее будет.

После слез очень хотелось пить. Девица это как почувствовала.

— Пойдем, тут родник есть, — она потянула Касю в сторону. — Только светильник возьму.

Откуда у нее в руках взялся светильник с лучинкой, Кася не поняла. Девушка держала его осторожно, прикрывая лопухом, маленького огонька едва хватало, чтобы не подвернуть ногу, споткнувшись о ветку или корень. Звезды с неба тоже светили, отражались в реке, и месяц снова появился, повис в вышине, но половина неба была беспросветно черной.

Где-то вдалеке загрохотало.

Грому ответил ропот и смех. Кто-то завизжал, затянул песню. Кто-то с громким плеском ринулся в реку.

— Гроза за рекой идет, — сказала девица. — Скоро прольется здесь и все разбегутся.

У родника почва была топкой, травой и влажной землею пахло сильнее. Кася чуть не поскользнулась, спускаясь к воде. Родник вытекал из-под крутого бережка, вода выбила себе выемку в земле и ее бережно обложили камнями, чтобы получилась чаша. Тонкая ледяная струйка в каменном желобе бежала дальше к реке.

Вода была такой холодной, что сводило зубы и пальцы немели, сладковатой, вкусной. Кася зачерпывала ее горстями, пила, пока не напилась вдоволь, а потом умылась и осенила и себя, и родник святым знаменем в благодарность.

Родники, говорила бабушка, все из-под