Месяц светит, мёртвый едет - Мария Николаевна Покусаева

Только вот Кася не раз думала, что Богдан как-то удачно оказывался рядом с ней, когда она шла от подруг, или от отцовских работников, или из храма, от бабушки или откуда-то еще. Кого-то другого это напугало бы, да и будь на месте Богдана кто-то другой, Кася бы разозлилась, засомневалась, забеспокоилась и рассказала бы все отцу или Агнешиному братцу. Но с Богданом было иначе. Кася ждала этих встреч, грустила, когда их не случалось или когда они длились меньше, чем обычно.

Не влюбилась ли она?

Нет, глупости! Если любовь — это топиться из-за кого-то, то это Касе не нужно!

— Случайно? — переспросила Софья. — И часто ли вы вот так случайно встречаетесь?

Кася отвела взгляд, выхватила алую полосу за окном.

— Часто, — призналась она и тут же спохватилась: — Но ведь Богдан работает на батюшку! Это же просто так получается, что нам где-то по пути или мы тут в саду встречаемся, когда он отдыхает…

Софья молча ее выслушала и покачала головой.

— Куда ты сегодня ходила?

— К Агнеше, — ответила Кася — это и правда было так. — Мы с Милой вместе ходили.

— Ходили с Милой, а вернулась ты с Богданом?

— Мила осталась.

Сестра и правда осталась в гостях у подруги до самого вечера. Как только они помирились, Милу от Агнеши было не выманить ничем.

— А Богдана по дороге встретила?

— У самых Агнешиных ворот.

Там, где он сапогом по лбу получил.

Врать матушке было совершенно невозможно: если слышалась ей ложь, то Софья смотрела так, что Кася краснела, бледнела, чувствовала, как сохнет во рту, и сама себя выдавала.

— И он, конечно, предложил проводить. А когда?

— Так после обеда!

Софья тяжело вздохнула.

— От Агнеши до нас, Кася, идти быстрее, чем вы шли. И грозу было видно.

— Мы на реку смотрели!

— И что, красивая река перед грозой? — Софья усмехнулась.

— Очень!

— Но Богдан краше?

Кася почувствовала, как губы сами собой растягиваются в улыбке, а на глазах отчего-то выступают слезы.

Матушка села рядом и обняла ее.

— Ох, Касенька, что с тобой делать?

Кася промолчала, глядя на свечу. В низеньком латунном подсвечнике уже скопилось восковое озерцо.

— Я знаю, что он мне не пара, — она повернула голову и посмотрела матушке в лицо. — И не позволяю ничего такого, и ничего не обещаю. Он сам за мной ходит, а я…

— А ты разрешаешь за собой ходить, — Софья сощурилась. — Приятно, когда тобой увлечены, Кася, а когда ухаживают красиво — еще приятнее.

— Мне Богдан ничего не дарил, — выпалила Кася, испугавшись, что матушка еще и в этом ее подозревает. — Так, один раз цветочков набрал, но я и сама их набрать могу на лугу. И угощал сладостями разок, но это же не считается?

Агнешин старший брат, Глебушка, на пасху им всем троим подарил серебряные подвески, маленькие, но красивые, настоящие крошечные иконки. Вот если бы Богдан что-то такое подарил, Кася бы не приняла. Такое от жениха принимают или от того, кто сам тебе — как брат, как часть семьи.

Софья снова вздохнула.

— Нет, Кася, не считается. Богдан… — она помолчала немного. Кася видела, как матушкины губы шевелятся, будто бы она что-то говорит сама для себя. — Богдан толковый парень. Работящий и с головой на плечах. Томаш им доволен, но… — она снова замолчала. Думала о чем-то, что не хотела говорить. — Ты бы за него замуж пошла, если бы позвал?

Кася оторопела.

Нет, она знала, что рано или поздно отец сговорится о ее замужестве. И знала, что сговор этот он сделает, слушая саму Касю — за неприятного не отдаст, позволит, как Маржанке, к жениху присмотреться. Но у Каси даже на примете никого не было, не думала она о том никогда. Вот только Богдан появился — и глаза его зеленущие. Но замуж за него?

— Не знаю, — честно сказала она. — А вы бы отдали?

— Нет, — коротко ответила Софья. — Ты не пара ему, Катаржина, и сама это отлично знаешь.

— Значит, не пошла бы, — Кася пожала плечами, хотя казалось ей, что в животе что-то холодное зашевелилось.

И руки дрожали.

— Что, совсем-совсем не пошла бы? — хитро переспросила матушка. — А если бы колечко красивое подарил? И смотрел бы ласково?

— А толку в тех колечках и в глазах зеленых? Ходит за мной — пусть ходит, подойдет ближе — так я знаю, как и чем огреть, чтобы ходилку отбило, — Кася сама удивилась, как это вырвалось.

Может, хотелось ей, чтобы матушка услышала это? Чтобы поняла, что Кася — не из тех девиц, которые трепет душевный ставят выше голоса разума и родительской мудрости? И русалка вспомнилась, дурная утопленница.

— Мне нравится Богдан, — сказала Кася тихо. — Но, матушка, не ты ли нас так воспитала, чтобы мы почитали бога, родителей и о себе не забывали, а остальным не позволяли впереди прочего становиться? Вот я и помню. И не дам глупому сердцу забыться.

— Вот думала я, что у меня Маржанка такая одна, — прошептала Софья, обнимая дочь. — А ты туда же, Катаржина. Выросла на чью-то погибель умной слишком. Бедный, бедный Богдан!

— Чего это он бедный? — спросила Кася, вдыхая горьковатый запах трав от матушкиных волос.

Свеча почти догорела, выплеснулась, растеклась восковая лужица на деревянном столе. И за окном заря стала тонкой-тонкой полоской.

— А вдруг сам влюбился? Прикипел к тебе сердцем, а ты вот такая вот. Не девка, а камень, ни разбить, ни сдвинуть. Пнешь — только ногу сломаешь. Намучается он с тобой, помяни мое слово.

— И пусть, — прошептала Кася в ответ. — Сам виноват.

И улыбнулась, вспомнив, как Богдан на нее смотрел сегодня.

II

Священник в храме, куда ходила Касина семья, был старым, ехидным и многое прихожанам прощал. На те же девичьи гадания он смотрел, как на игру. Только, говорил отец Павел, играя — думать надо, как бы не заиграться и не оказаться посмешищем.

— Что крестьянкам впрок, девицам вроде вас поперек горла встанет, — ворчал он и щурился хитро. — Но раз душа просит, а дурного в том, чего она просит, нет, не нужно душе отказывать. Бог нас для радости создал.

Отец Павел яро не выносил пьянства, лжи и картежничества. Доставалось от него и мужьям, решившим поколачивать домашних, и зарвавшимся сплетницам, и драчунам, и неразумным девкам.

Свой приход отец Павел знал хорошо, и правда — как любящий, пусть и строгий отец. Он смягчал нрав Богуславы, который с