Пантеон оборотней. Приключения Руднева - Евгения Якушина

словам его превосходительства. Выдержка и самообладание Шлау делали ему честь. Наконец, с видом гроссмейстера, не желавшего сдавать проигрышную партию и надеющегося переломить ещё ход игры, профессор с расстановкой произнес.

– Если вы передадите меня Германии, скандала вам не избежать.

Виктор Леонидович резко подался вперед, и лицо его перекосилось от мстительной злобы.

– А да и чёрт с ним! – проскрежетал он. – Выкупаемся в дерьме, бог даст, не потонем! А вот ты, сволочь, станешь в немецких казематах под пытками корёжиться и все свои грехи вспоминать! Особенно смерть русского офицера Павла Сергеевича Вяземского! Ведь это ты его убил, гадина?!

– Не он, – голос Руднева прозвучал тихо, но отчётливо.

Виктор Леонидович на мгновение замер, а потом с невымещенной яростью поворотился к Дмитрию Николаевичу:

– Почему вы так думаете?!

– Потому что иначе ему не было бы смысла писать шифр на «Чаше Купидона», – спокойно ответил Руднев.

Странность этих слов заставила его превосходительство вернуть себе хладнокровие, подавив вспышку гнева.

– Объяснитесь, Дмитрий Николаевич, – велел он уже ровно.

Руднев обратился к Шлау:

– Поправьте меня, профессор, если я ошибусь. На том приёме у Каменских вы стали свидетелем сцены, произошедшей между Уваровым и Граббе. Тогда вы поняли, что ваша операция с заводами провалена, а вам самому грозит разоблачение. Вы ведь не сомневались, что Уваров, которого вы перед тем поймали на хищении документа, выдаст вас, как только его прижмут. Вы решили покинуть Россию и отправили записку своему связному с приказом готовить канал для вашего бегства…

Едва Руднев упомянул записку и связного, Виктор Леонидович вскинул на него вопросительный взгляд и, получив в ответ утвердительный кивок, неопределенно хмыкнул. Дмитрий Николаевич тем временем продолжал:

– …Однако, Роман Арнольдович, совсем уж проигрывать эту партию вы не хотели и решили действовать по принципу Карибских пиратов: не можешь захватить корабль врага, сожги его. Тем более, что волей случая у вас оказалась для этого великолепная возможность в лице подполковника Вяземского, которого вы знали как незадачливого охранителя планов эвакуации. Благодаря вашей записке Павел Сергеевич должен был ожидать в ходе журфикса какого-то секретного сообщения, в качестве которого вы решили подсунуть ему критически важный фрагмент кода, однозначно свидетельствовавший об утечке секретных планов в чужие руки. От исключительно надёжного свидетеля мне известно, что вы написали своё послание на цветочной кадушке, прозванной «Чашей Купидона»…

– То, что Шлау оставил надпись, еще не значит, что он не убивал Павла Сергеевича, – сурово заявил Виктор Леонидович, перебивая Руднева.

– Возможно, – не стал спорить Дмитрий Николаевич. – Доказательство косвенное. Но есть ещё одно, что свидетельствует в пользу моей версии – вторая записка, отправленная Романом Арнольдовиче, в которой он отменяет запланированное бегство и требует установить за мной слежку. Почему его планы после смерти Вяземского так резко поменялись?

– И почему же? – спросил всесильный чиновник, переводя взгляд с Руднева на Шлау.

Тот уже снова сделался высокомерным и насмешливым.

– Пусть господин Руднев рассказывает, – произнес он саркастично. – Не хочу мешать ему щеголять своей прозорливостью.

Дмитрий Николаевич пропустил язвительный выпад мимо ушей и продолжил излагать свои умозаключения.

– Вы, профессор, передумали бежать потому, что смерть Вяземского оказалась для вас полной неожиданностью, заставившей испугаться, что вас не выпустят за кордон живым. Вы действительно заподозрили, что его убили, чтобы не дать всплыть истории с заговором, и что его убийцам может быть известно о вашей попытке наладить с ним в этом деле контакт. Вы решили, что я – то самое лицо, которому князь всё рассказал о вашей записке. Ещё до трагических событий вас обеспокоил наш с Павлом Сергеевичем разговор. Вы даже увязались за мной на спиритический сеанс, чтобы проследить. А потом вы нарочно оказались ближе других к умирающему и, вероятно, услышали или прочли по губам его последнее, обращённое ко мне слово. Вы решили, что он говорил о вас. Возможно, так оно и было! Хотя в том момент я ничего не знал об агенте Вервольфе, как, впрочем, и заговорщике Вер-Вольфе… Я верно изложил мотивы ваших поступков, профессор?

Роман Арнольдович хохотнул.

– С моей стороны глупо было бы не соглашаться с вашими выводами, коль скоро вы взялись быть моим адвокатом.

– И в мыслях этого не имею! – возразил Руднев. – Просто теперь мне стала ясна вся логика ваших поступков. Вся за исключением одного. Зачем вы скупали книги про Ютенштайна? Вы что, надеялись с их помощью заполучить утерянное знание?

– Нет, – презрительно фыркнул Роман Арнольдович, – я надеялся с их помощью заполучить знание исключительное новаторское. Вы знаете, что в рядах Вер-Вольфовского воинства был аптекарь, потомок этого самого Ютенштайна? Этот чудак был гением фармацевтики, но, как и прочим стоящим изобретениям и открытиям, его трудам здесь в России было уготовано безвестие. Я предлагал Ютенштайну перспективы в Германии, но этот фанатичный патриот не стал меня слушать. Тогда я решил заполучить его шантажом. Аптекарь крайне болезненно относился к подмоченной репутации пращура и мечтал уничтожить все до единой книги, где средневековый Ютенштайн выставлялся чернокнижником и отравителям. Собрав должное количество компромата, я планировал выставить современному Ютенштайну ультиматум: либо он служит императору Вильгельму, либо весь мир узнает о грехах его пра-пра-и так далее-прадедушки… У вас остались ещё вопросы, господин Руднев?

Дмитрий Николаевич отрицательно качнул головой.

– Зато вопросы остались у меня, – сухо заявил Виктор Леонидович, – но я задам их вам, агент Вервольф, в другом, менее уютном месте. В частности, мы ещё раз обсудим смерть Вяземского. Не хочу обидеть господина Руднева, но его аргументы в пользу вашей невиновности до конца меня не убедили.

– То есть мой обмен на дюжину пленных пока откладывается? – осклабился Шлау.

– Я ещё ничего не решил в отношении вас, Шлау, так что рано радуетесь, – парировал чиновник и с насмешливой улыбкой добавил. – А я так смотрю, военная трюма в цивилизованной Германии пугает вас больше, чем в нашей дикой России. Ох, видать, и в вопросах пыток наше отечество не на высоте!

Их превосходительство позвал конвоиров, и пленника увели.

– Господа, – обратился Виктор Леонидович к друзьям, когда они остались втроём, – я благодарен вам за вашу службу и уверен, что вас ждёт благодарность и от более высокой особы…

Руднев не дал их превосходительству договорить.

– Виктор Леонидович, а что с Анатолием Витальевичем?

– Вы бы хоть из вежливости дослушали, когда вам говорят про государеву милость! – возмутился чиновник, а после обстоятельно ответил. – В отношении коллежского советника Терентьева идёт разбирательство. Вчера уголовник Пантелей Егорович Коганов, по кличке Пантелей-Хорёк, подал на имя начальника Таганской тюрьмы челобитную, в которой каялся, что возвёл на Анатолия Витальевича напраслину и документов никаких не крал,