Пантеон оборотней - Евгения Викторовна Якушина

– Я намереваюсь это делать не в одиночку. Слава господу, в нашем многострадальном отечестве достаточно смелых и решительных людей, способных не только предчувствовать надвигающуюся бурю, но готовых удержать Россию от разрушения!

– Так что же вы собираетесь сделать?

– Мы собираемся укрепить Россию, влив в жилы её власти новую кровь! Мы уберем с трона это посмешище и призовём на царствование его брата. Как в смутные времена, новый царь Михаил II поднимет Россию с колен и дарует нашей державе силу, славу и благоденствие!102 Мы сформируем из достойных людей новый кабинет министров, а Думу разгоним и всех этих кадетов, социал-демократов и прочую шваль перевешаем или сгноим на каторге. Мы запретим пролетарские союзы и закроем все эти гнусные еврейские газетенки, пишущие о мировой революции и интернационале. Мы заставим молодёжь вспомнить о Боге и вернём заблудшую интеллигенцию в лоно православия.

Фёдор Андреевич прервал свою пылкую речь, чтобы перевести дух и вытереть вспотевший лоб.

– Идя к своей великой цели, вы прольёте реки крови, – тихо произнёс Руднев. – Чем же вы лучше тех, от кого намереваетесь спасать отечество?

– В крови происходит убийство, но в ней же сотворяется и рождение! – патетично провозгласил Каменский. – Они убьют Россию, мы же возродим её!

– И ради этого возрождения вы подло убили офицера Генштаба, князя, цвет русской нации, о которой вы так печётесь!

– Это была вынужденная мера! Вяземский стал интересоваться заговором. Он мог всё испортить! Его убийство – необходимое зло!

– А сделать девятнадцатилетнюю девушку невольной убийцей – тоже необходимое зло?! – воскликнул Руднев, которого от цинизма и одержимости графа мороз продирал по коже. – Как вам только пришло в голову использовать свою собственную дочь в качестве слепого оружия?! Ведь это вы надоумили её на всю эту ерунду с приворотом?! Татьяна Фёдоровна никогда не проявляла ко мне излишнего интереса. Уж, по крайней мере, точно не в том масштабе, чтобы поить меня приворотным зельем.

– Это всё из-за вашей чёртовой перчатки! – с искренним упрёком ответил Каменский. – Когда я увидел, что вы секретничаете с князем, понял, что он мог посвятить вас в свое расследование, и решил, что вас тоже нужно убрать. Но перчатка на вашей правой руке могла защитить вас от царапины. Тогда Анна Сергеевна – она у меня такая умница и тоже патриотка! – придумала научить Танечку подлить вам в шампанское волшебного эликсира… Девочки так падки на всякую мистическую ерунду!.. А после бы Аннушка подсунула бы вам флакон с наркотиком в карман. Никого бы не удивило, что модный художник грешил слабостью к кокаину! Не дурно было придумано, не так ли?.. Жаль, всё пошло не совсем по плану, и нам пришлось импровизировать.

– Господи, граф! – с гримасой отвращения проговорил Дмитрий Николаевич. – Вы хоть понимаете, что вы чудовище?!

Фёдор Андреевич расхохотался.

– Вы собираетесь прочесть мне проповедь, молодой человек?

– Он нет, а я, пожалуй, попробую, – неожиданно заявил молчавший всё это время доктор Брюси.

Он вынул из жилетного кармана золотое пенсне, подвесил его на шнурке перед лицом графа и сильно крутанул. Золотая оправа стала описывать в воздухе мерцающую фигуру, похожую не то на бабочку, не то на маленького ангела.

– Вы слышите и понимаете только мой голос… – заговорил француз мягко и проникновенно. – Только мой голос и больше ничего… Вы делает глубокий вдох… Выдох… Снова вдох… И снова выдох…

Фёдор Андреевич застыл, неотрывно глядя на вращающееся пенсне, а Мишель Брюси продолжал говорить:

– Вы закрываете глаза и видите себя со стороны… Вы протягиваете руку для рукопожатия, но ваша рука – это волчья лапа с окровавленными когтями… Вы видите, как с них капает кровь… Вам становится страшно… Вы бросаетесь к зеркалу… – доктор вынул из внутреннего кармана маленькое зеркальце и поднёс к лицу Каменского. – Вы смотритесь в него и видите там клыкастую волчью морду… Откройте глаза и посмотрите на себя…

По приказу гипнотизёра граф открыл глаза, уставился на свое отражение и тут же из его горла вырвался нечеловеческий вопль, полный беспредельного ужаса. Судорожными движениями Фёдор Андреевич принялся ощупывать своё лицо, а после впился в него ногтями, будто желая содрать с себя кожу.

Доктор остановил пенсне и убрал в карман. Каменский вскочил и кинулся к зеркальной дверце шкафа, продолжая дико выть и царапать себе щёки.

– Идёмте, Дмитрий Николаевич, – позвал месье Брюси. – Постепенно он придёт в себя.

Руднев, неприятно потрясенный разыгравшейся перед ним сценой, тряхнул головой и размашистым шагом вслед за доктором вышел из кабинета.

Они прошли в гостиную, и к ним тут же поспешила слащаво улыбающаяся Анна Романовна.

– Дмитрий Николаевич, – жеманна запела она, – наконец-то вы освободились! Я уже…

– Мадам, – перебил её Руднев, – вам следует пройти к графу. Кажется, Фёдор Андреевич неважно себя чувствует.

– Я рекомендую пригласить к их сиятельству доктора, – авторитетно добавил француз.

Графиня испугано ахнула и приложила руку к груди.

– Но вы же сами доктор, месье! – растеряно пролепетала она.

– Вашему супругу нужен психиатр. Я в этом вопросе не специалист. Однако смею предполагать, что у графа деменция прекокс (от лат. dēmentia praecox – «раннее слабоумие», устар. шизофрения). Это очень серьёзно, мадам!

Покинув особняк Каменских, Руднев и месье Брюси долго шли, не произнося ни слова. Дмитрий Николаевич всё ещё находился под тягостным впечатлением от услышанного и, главное, увиденного в кабинете графа Фёдора Андреевича, а француз не считал нужным мешать его переживаниям.

– Как скоро закончится действие вашего… вашей терапии, доктор? – спросил наконец Руднев.

Месье Брюси сделал неопределённый жест рукой.

– Трудно сказать, – ответил он. – Видите ли, Дмитрий Николаевич, всё зависит от натуры самого графа. Я уже говорил вам, что метод гипноза позволяет оперировать только тем, что есть у человека в зоне его знаний, пониманий и морально-этических норм. Гипнотизёр не способен заставить человека говорить на неизвестном ему языке или совершить поступок, противный его естеству, то есть тому, что вы, как человек верующий, назвали бы «душой». Граф по своей натуре двуличен, и его второе, скрытое эго – монстр, столь ужасный, что пугает его самого. Вопрос в том, насколько неразрывно это чудовище с сущностью Каменского. Если бы в нём было неприятие скрытого зла, мой сеанс вызвал бы эффект не более сильный, чем ночной кошмар, а если звериная натура является его оборотной стороной, страх и видения могут преследовать его всю жизнь.

Руднев вздохнул.

– Выходит, доктор, по приказу Вер-Вольфа я вполне мог застрелить Белецкого, поскольку моё естество допускает убийство?

Мишель Брюси пожал плечами.

– Не знаю, Дмитрий Николаевич.