Пантеон оборотней - Евгения Викторовна Якушина

Возможно, так бы оно и было, а может быть, вас бы остановил непреодолимый страх смерти, который сидит в вас намного глубже, чем способность к убийству. Тот самый потаённый страх, который не позволил мне избавить вас от вашей фобии. Как вы, русские, говорите? Чужая душа – потёмки. Да и своя собственная, я вам скажу, тоже.

За разговором спутники вышли на перекрёсток, где горластый мальчишка-газетчик размахивал своим товаром и звонко орал на всю улицу:

– Атака немцев подо Львовом отбита! Русская армия готова перейти в наступление!.. На подъезде к Петрограду застряли десятки эшелонов с хлебом! Столице грозит голод!.. Очередной скандал в Думе! Депутат граф Бобринский швырнул стакан в кадета Некрасова!.. Убийство оборотня! Крестьяне села Левашово поймали и забили до смерти человека-волка!..

Дмитрий Николаевич купил газету, торопливо перелистал и указал французскому доктору на небольшую заметку в разделе происшествий.

– «Жители села Левашово, расположенного близь мыса Лисий Нос на северном побережье Невской губы, – прочёл он, – обнаружили в овине, принадлежавшем крестьянину Авдотию Батракову, существо, известное науке как ликантроп. По свидетельству очевидцев оборотень обладал обликом, схожим с человеческим, но был покрыт шерстью и вместо человеческого лица имел волчью морду. Также один его глаз был людским, а второй – звериным. По факту наличия хвоста мнения очевидцев расходятся. Существо проявило агрессию и пыталось напасть на селян, чему те оказали яростный отпор и при помощи сельскохозяйственных орудий труда и топоров уничтожили чудовище. Приехавший на место происшествия урядник С.Т. Васильев признал тело непригодным к опознанию, а настоятель сельского Храма Николая Чудотворца отец Ионафан, осмотрев останки, объявил их богомерзкими. По его распоряжению тело волколака было полито керосином и сожжено дотла. Своё негодование по поводу случившегося в селе Левашово инцидента высказала Петербургская академия наук, в частности профессор Н.П. Кричевский, известный своими трудами в области антропологии. По его мнению, жертвой расправы мог стать обычный человек, страдающий гипертрихозом и полихромией».

– Ваш русский мужик крут на расправу, – заметил французский доктор. – Но больше всего меня удивляет то, что урядник и не подумал арестовать участников этого зверства. Ваша непостижимая страна даже в двадцатом веке живет не по закону, а по убеждениям!

– Да нет, доктор, всё не так критично, – возразил Дмитрий Николаевич. – Просто есть ещё и божье правосудие!

– Вы считаете?

– Да, уверен! А ещё я уверен, что отыскать барона фон Клебека теперь уже не удастся.

Заключение

В тот день, войдя в контору московской сыскной полиции в Гнездниковском переулке, Руднев и Белецкий сразу почувствовали, что настроение в ней царит приподнятое. Это было необычно, поскольку после недавней смены начальника московские сыщики, как и всякие подчиненные служащие, пребывали в состоянии настороженности, напряжённо выжидая и гадая, как будет мести новая метла.

Перемены, случившиеся в сыскном, были напрямую связаны с тем делом, что имело своим финалом взрыв Лисьего Замка, сумасшествие графа Каменского, расправу над оборотнем в селе Левашово, а также обмен немецкого шпиона Шлау на дюжину русских пленных. Правда, о том, что все эти события имели между собой какую-то связь, знали всего лишь несколько человек, обязанных хранить тайну по предписанию именного повеления государя императора, крайне удовлетворённого результатами дела и выразившего свою благосклонность его участникам.

Награда за заслуги для каждого была, разумеется, своя.

Белецкий был крайне доволен своей наградой – рукописным молитвословом XVII века из букинистической коллекции Романовых – но награда Дмитрия Николаевича заставила его, а также славного Тимофея Кондратьевича, серьёзно обеспокоиться. Рудневу государь досрочно присвоил графское достоинство, которое полагалось Дмитрию Николаевичу лишь после его женитьбы, и теперь Белецкий и старый слуга опасались, что новоявленный граф утратил серьезный стимул к тому, чтобы связать себя наконец узами брака, что по их мнению являлось давно назревшей необходимостью.

С наградами Кошко и Тереньтева тоже всё вышло неоднозначно. Аркадия Францевича повысили, переведя в столицу руководить департаментом сыскной полиции всей Российской империи. Анатолию же Витальевичу была пожалована денежная премия, но ни повышения по должности, ни следующего чина, ни ордена он не получил. Терентьев, конечно, понимал, что причина столь сдержанной благодарности заключается в том, пусть тусклом, но всё-таки пятне, оставленном на его служебной репутации историей с похищенными документами, и что, по большому счёту, ему следует радоваться уже тому, что всесильному Виктору Леонидовичу, в принципе, удалось замять эту историю, но здравый смыл ничуть не мешал ему держать в душе обиду на неуместную узколобость и принципиальность сильных мира сего.

Аркадий Францевич предлагал Терентьеву ехать вместе с ним в Петроград, где Кошко обещался выхлопотать для Анатолия Витальевича достойную должность в департаменте полиции, отслужив в которой годик или два, тот сделался бы высокородием103. Но Терентьев отказался, предпочтя остаться в Москве на должности помощника начальника московской сыскной полиции. По чести сказать, он и сам не смог бы ответить, что более всего определяло это его решение: уязвлённая гордость, излишнее упрямство или душевная привязанность к древней златоглавой столице. Так или иначе Анатолий Витальевич продолжил нести службу в московском сыске, где на его веку сменился уже восьмой начальник.

Новый глава московских сыщиков Карл Петрович Маршалк сразу же проявил к своему помощнику подчеркнутое уважение и при всяком подходящем случае публично отмечал его незаменимый опыт и высокий авторитет. Однако Терентьев нимало не сомневался, что весь этот парти-плент не более как политический ход, позволяющий новому начальнику максимально безболезненно занять место легендарного и обожаемого всеми обитателями конторы в Гнездниковском Аркадия Францевича Кошко.

Желая поддержать Анатолия Витальевича в этакий непростой момент, Руднев с Белецким взяли в привычку приходить в контору едва ли не каждый день, благо дело, Карл Петрович этому никак не препятствовал, и, пожалуй что, даже приветствовал, демонстрируя своё расположение заштатному консультанту и его напарнику.

Подивившись внезапной жизнерадостности дежурного, бодро приветствовавшего вошедших в контору друзей и добродушно шутившего с только что задержанным карманником и доставившим его городовым, Руднев и Белецкий прямиком прошли в кабинет помощника начальника.

Едва они открыли дверь, как навстречу им с визгом и радостным скулёжем кинулся красавчик-Нерон, проявляя тот безмерный восторг от встречи, на который способны только собаки. Такое бурное проявление чувств со стороны любимчика Анатолия Витальевича неизменно радовало друзей, но в этот раз оказалось, что их ожидал ещё один, несравненно больший, повод для радости.

Помимо Терентьева в кабинете находился широкоплечий молодой человек лет двадцати пяти или около того с умным и открытым лицом, слегка грубоватым, будто бы вырубленным из дерева, и ясными, но немного печальными глазами василькового цвета. На молодом человеке