Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV - Джей Кристофф

— Что ж, порой она меня пугает.

— Мы оба, сладкая племянница.

Маркиз повернулся к замку, но, ступив на лестницу, был сражён болью. Схватившись за своё изувеченное лоно, вампир пошатнулся, пойманный со скоростью серебра Николеттой. Опустив малыша Анри наземь, его кровная племянница продела руку ему под локоть.

— Дай мне помочь тебе, дядя.

Виконтесса повела маркиза обратно вверх по широким, укрытым снегом ступеням, мимо кланяющихся слуг, что собирали охапки одежды, и в огромную холодную пасть Суль-Аддира. Сдув выбившийся волос с лица, Николетта мрачно оглядела прихожую.

— Где тот окаянный нордец, что я тебе подарила? Тот, с дюжим членом?

— Не знаю…

— Ну тогда что насчёт твоих дев? Та зюдхеймская пигалица или твоя мажордома?

— Юную Жасминну делили вчера вечером меж нашей Императрицей и Драйганном. А когда она узнала подробности побега де Леона, Матерь была… расстроена. Она не могла излить всю полноту своего гнева на меня. Боюсь, бедная Мелина приняла главный удар.

Летописец сглотнул, и звук разрываемого горла и отрубленной головы, ударившейся о камень, зазвенел в его уме. Незрячие глаза, прикованные к его собственным, широкие и в ужасе.

— Бедняжка, — задумалась Николетта. — Она мне довольно нравилась. Прелестная грудь.

— Двенадцать лет она мне служила.

— Бабушка в последнее время в зверском настроении.

— Тяжела голова, Николетта.

Виконтесса моргнула тогда, явно сбитая с толку. Улыбнувшись, Жан-Франсуа похлопал её по руке.

— Не важно. Идём, веди меня.

Поначалу летописец мог лишь ковылять, и Николетта приняла на себя большую часть его веса, но, пока они брели по великим расписанным фресками залам, по океанам кроваво-красного ковра под высоко вознесёнными фронтонами, увешанными сотнями летучих мышей, летописец в конце концов начал хромать собственными силами, и малыш Анри трусил у его пят.

— Это правда, что они сказали? — пробормотала Николетта.

— Что они сказали?

— Что угодник-среброносец сбежал, пока ты с ним совокуплялся?

— Объяснение не хуже всякого иного, полагаю.

— О, ты совершенный зверь. Как бесстыдно с твоей стороны, дядя, право.

Усмехнувшись в притворном негодовании, Николетта шлёпнула Жан-Франсуа по заду, исторгнув шипение боли. Но его кровная племянница снова продела руку ему под локоть, ласково, понизив голос до заговорщицкого шёпота.

— Каков он был?

Жан-Франсуа покачал головой.

— Великолепен.

Николетта издала восхищённый смешок, стиснув его руку крепче. Они достигли теперь того ряда огромных окованных железом дверей, выкованных с подобием Ангелов Смерти и Страха. Дюжина дюжих рабов-мечников в ливрее Честейн стояла там на страже; втрое больше прежнего числа. Кивнув маркизу, они отворили двери, и та лестница в бездну ждала за ними. Николетта сглотнула, глядя во тьму.

— Ты служила посланницей Мамы при дворе Вечного Короля, oui?

Она моргнула, внимание снова обострилось.

— Служила.

— Ты была при Битве у Сан-Максимилля. Когда угодник-среброносец вернул свою дочь.

— Oui. Хорошенькое маленькое чудовище, она была. Изрядная обжора, между нами. Но… хоть я и присутствовала в замке, я не видела битвы по-настоящему, дядя. Как я говорила, у меня нет нутра на все эти крики и штаны, полные навоза. — Красные губы изогнулись в порочной улыбке. — Я предпочитаю пиршественную и блудную часть дипломатии. Как ты.

— Что, по-твоему, сделает Кестрел, если поймает угодника-среброносца прежде Матери?

— Он убил её отца, дядя. Она вырвет его сердце через его зубы.

Летописец кивнул. Николетта глянула в тот тёмный дверной проём, на лестницу за ним.

— Я провожу тебя. Туда, вниз. — Она сглотнула. — Если хочешь.

— Нет нужды. Но очень мило с твоей стороны предложить, сладкая племянница.

Николетта улыбнулась, поцеловав его в щёку.

— Для чего ещё нужна famille?

Она оставила его тогда, скользнув прочь по великим расписанным фресками залам, и летописец начал долгий, хромающий спуск в недра замка. Путь через тот лабиринт был долгим и прежде, чем угодник-среброносец испепелил его срам, но теперь каждый шаг был агонией, и дюжина рабов его матери тащилась за ним, и ни один не предлагал помощи. Боль была подобающей карой за его провал, он знал это, и часть его жаждала вернуться к свету милости Марго. И всё же щека его всё ещё ныла там, где она его ударила.

Я только что дал тебе вечность, Жан-Франсуа. Распорядись ею мудро.

— …Дарио?

Маркиз остановился, глядя вниз по коридору. В его конце ждали те великие каменные двери, та серебряная цепь и, как ни странно, его пригожий юный кавалер. Раб вздрогнул в испуге, обернувшись к летописцу и его свите, рука прижата к груди. Но, устремив взгляд на Жан-Франсуа, он тотчас изогнул губы в обожающей улыбке.

— Господин, — вздохнул он.

— Что ты делаешь здесь, внизу?

— Я знал, что Императрица велит вам взяться за рассказ Лиат, господин. Ваша история, свежие чернила и перо и тёплая бутылка ждут внутри. Ровно как вы любите.

Жан-Франсуа дохромал по коридору, встал теперь пред рабом. Он изучал юношу, длинные тёмные волосы и глубокие тёмные глаза, прижав одну руку к его щеке.

— Что бы я делал без тебя, любовь моя?

— Мне… жаль насчёт Мелины, господин. Я знаю, она служила вам долгие годы. — Он взял руку Жан-Франсуа, нежно поцеловал его костяшки. — Лишь молюсь, чтобы я служил вам столь же верно.

— Ты добрый малый. Ты служишь мне хорошо и верно.

Он моргнул тогда, всматриваясь в глаза нордца.

— Откуда, говоришь, ты родом?

— Вы никогда не спрашивали, господин. — Застенчивая улыбка изогнула его губы. — Вы лишь недавно начали звать меня по имени, по правде. Но я родился в Мадейсе. Сын охотника.

— Виконтесса Николетта сказала, что нашла тебя на дороге в Зюдхейм?

— Мы бежали. Когда пищи стало слишком мало. Я был благодарен за спасение Виконтессы, но… ещё благодарнее, когда она отдала меня вам. — Тёплые губы прошлись по его пальцам, зубы мягко прикусили, когда он выдохнул: — Можно мне прийти к вам позже? Когда взойдёт солнце?

Жан-Франсуа поморщился, и укол боли напомнил ему о состоянии его низа.

— Не сегодня, любовь моя. У меня есть дело.

Жестом летописец велел рабу отступить. Цепь была уже отперта, и, кивнув головорезам своей матери, Жан-Франсуа отрядил их к дверям. Те плиты камня зевнули широко, и та глубокая, холодная пещера ждала за ними. Летописец увидел кожаное кресло, что ждало у кромки воды, стол, накрытый блюдом с тиснёнными волками и лунами Честейн.