Истории с привидениями - Эдит Уортон

Это, похоже, привело его в чувство, с минуту он молчал, потом сказал:

– Время мое вышло, и деньги у меня закончились. Что вы мне посоветуете теперь делать?

– Посоветую не быть ослом, – ответил я.

– Что вы имеете в виду?

Я взял с письменного стола письмо и протянул ему.

– Я имею в виду отказ от предложения миссис Эллинджер стать ее секретарем с жалованьем пять тысяч долларов. В этом предложении может содержаться и кое-что гораздо большее.

Он взмахнул рукой с такой яростью, что выбил письмо у меня из рук.

– О, я прекрасно понимаю, что значит это «кое-что»! – воскликнул он, покраснев до корней волос.

– Ну, раз знаете, каков ваш ответ? – спросил я.

Он ничего не ответил, но стал медленно поворачиваться к выходу. Уже на пороге, взявшись за дверную ручку, он остановился и почти шепотом спросил:

– Значит, вы действительно считаете, что мои сочинения никуда не годятся?

Усталый и раздраженный, я рассмеялся. Не буду оправдываться, это было бестактно. Но парень был глуп, а я сделал для него все что мог, действительно сделал.

Он вышел, тихо закрыв за собою дверь. Позднее в тот день я уехал во Фраскати, куда меня пригласили друзья провести с ними воскресенье. Я был рад возможности избавиться от Гилберта, а также, как выяснилось ночью, и от глаз. Той ночью я впал в такой же летаргический сон, какой смаривал меня и прежде, после того как они покидали меня, а утром, проснувшись в своей мирной комнате с окном, выходившим на заросли падуба, я почувствовал крайнюю усталость и глубокое облегчение, которые всегда следовали после такого сна. Во Фраскати я провел две блаженные ночи, а когда вернулся в свою римскую квартиру, обнаружил, что Гилберта нет… О, ничего трагического не случилось – в этой истории до трагедии вообще ничего не дотягивало. Он просто собрал свои рукописи и отбыл в Америку – к своей семье и рабочему столу на Уолл-стрит, оставив мне вежливую записку, в которой сообщал о своем решении. В сложившихся обстоятельствах он поступил настолько разумно, насколько это возможно для глупца…

IV

Калвин снова замолчал. Френхем сидел все так же неподвижно, тусклый контур его юной головы отражался в зеркале у него за спиной.

– И что сталось с Нойесом потом? – спросил я наконец, все еще испытывая чувство незавершенности и желая получить какую-нибудь ниточку, связывающую параллельные линии рассказа.

Калвин пожал плечами.

– С ним ничего не сталось, потому что он сам стал ничем. Из него ничего и не могло получиться. Прозябал в какой-то конторе, пока наконец не получил место клерка в некоем консульстве, очень неудачно женился в Китае. Однажды, спустя несколько лет, я видел его в Гонконге. Он был толстым и небритым. Говорили, что пьет. Меня он не узнал.

– А глаза? – спросил я после очередной паузы, которая показалась особенно гнетущей из-за продолжавшегося молчания Френхема.

Поглаживая подбородок, Калвин задумчиво посмотрел на меня сквозь плясавшие тени от камина.

– После последнего разговора с Гилбертом я их больше не видел. Вот теперь и сложите два и два, если сможете. Что касается меня, то я так и не нашел связи.

Он встал, засунув руки в карманы; разминая ноги, дошел до стола, на котором были сервированы бодрящие напитки.

– У вас, наверное, в горле пересохло от моего сухого рассказа. Угощайтесь, друг мой. И вы тоже, Фил… – Он снова повернулся к камину.

Френхем никак не отвечал на гостеприимное предложение хозяина. Он по-прежнему сидел в своем низком кресле, не шевелясь, но, когда Калвин начал приближаться к нему, их глаза встретились, они обменялись долгим взглядом, а потом молодой человек вдруг отвернулся, уронил руки на стоявший за его креслом стол и зарылся в них лицом.

От неожиданности Калвин резко остановился, лицо у него вспыхнуло.

– Фил… какого черта? Неужели вас так испугал мой рассказ о глазах? Мальчик мой, друг любезный, мои литературные способности никогда еще не удостаивались такой награды!

Он захихикал от удовольствия и, не вынимая рук из карманов, остановился на коврике перед камином, глядя на склоненную голову юноши. Поскольку Френхем так ничего ему и не ответил, он приблизился к нему шага на два.

– Фил, дорогой, взбодритесь! Я не видел их много лет – наверное, в последнее время не совершил ничего достаточно плохого, чтобы вызывать их из хаоса. Если только их воскрешение в моем рассказе не заставило вас их увидеть. Это был бы самый подлый удар с их стороны!

Его полуироничное обращение закончилось сдавленным смешком, он подошел еще ближе, склонился над Френхемом и положил свои изувеченные подагрой руки на плечи молодого человека.

– Фил, дорогой мой, ну серьезно – что случилось? Почему вы не отвечаете? Вы что, увидели глаза?

Лица Френхема по-прежнему видно не было, но с того места, где я стоял за спиной Калвина, я заметил, как он, словно потрясенный этим необъяснимым поведением, медленно отстраняется от своего друга. В какой-то момент свет от лампы, стоявшей на столе, упал на его налитое кровью лицо, и я поймал его отражение в зеркале, стоявшем на столе возле головы Френхема.

Калвин тоже видел свое отражение. Его голова была как раз на уровне зеркала. Он остановился, вглядываясь и как будто с трудом узнавая себя в зеркальном отражении. По мере того как он продолжал смотреть на себя, выражение его лица постепенно менялось, и спустя значительный промежуток времени он и его отражение в зеркале смотрели друг на друга взглядом, в котором медленно копилась ненависть. Потом Калвин убрал руки с плеч Френхема и сделал шаг назад…

Френхем, уткнувшись лицом в свои лежавшие на столе руки, остался неподвижен.

Задним числом

I

– О, одно, конечно же, есть, но вы его никогда не увидите.

Это замечание, брошенное со смехом полгода назад в солнечном июньском саду, исполнилось нового смысла, когда Мэри Бойн вспомнила его сейчас, в декабрьских сумерках, ожидая, когда в библиотеку принесут лампы.

Слова эти произнесла их приятельница Алида Стэйр, когда они пили чай на лужайке ее дома в Пэнгбурне, и относились они к тому самому дому, центральным, ключевым «аттракционом» которого оказалась эта самая библиотека, где она теперь сидела. По приезде в Англию Мэри Бойн с мужем в поисках загородного дома в одном из южных или юго-восточных графств отправились прямиком к Алиде Стэйр,