Квартира номер семь - Грег Ф. Гифьюн

как психически нездоровый ребёнок; женщина сидит ближе ко мне, одна рука на моём плече, другая ласкает мне грудь. Она смотрит на сцену и шепчет мне с французским акцентом — но на этот раз по-английски: — Он здесь. Вы чувствуете?

Прежде чем я успеваю ответить, по маленькому залу разносится скрипучий звук, и занавес медленно начинает подниматься. Одновременно откуда-то сзади появляется прожектор, пробивая пятно света на тёмной сцене. В центре светового круга стоит роскошный трон, судя по всему сделанный из человеческой кожи и костей. Испачканный и истекающий кровью, мочой, калом и другими выделениями тела, его тошнотворный запах смешивается с едким запахом серы и волнами катится по залу — волны, от которых выворачивает желудок. Меня тошнит, я в ужасе, — но настоящего страха я не испытываю, пока не вижу существо, сидящее на этом адском троне.

Одетое в окровавленные балахоны с капюшоном, оно сидит, ссутулившись, и смотрит на меня рептильными глазами. Его отвратительное лицо иссечено и растрескано, как пересохшая земля, — чёрный язык медленно обводит окровавленные губы, словно предвкушая предстоящую трапезу.

Мужчина рядом со мной с трудом сдерживает смешок, сжимает ладони и подносит их к губам — захлёстнутый эмоциями.

— Вы знаете, кто это? — шепчет женщина мне на ухо.

Всё моё тело начинает трястись неконтролируемо, слёзы ужаса застилают глаза, к счастью размывая видение передо мной. Я пытаюсь пошевелиться, бежать, — но не могу. Я буквально парализован ужасом и не в состоянии осмыслить то, что вижу и переживаю. Паника душит меня, трясёт как тряпичную куклу — и всё равно я не могу двинуться, не могу отвести взгляд.

Прожектор гаснет, и мужчина и женщина одновременно ахают, пока темнота вновь не поглощает меня. Ужасающая вонь остаётся — свивается в темноте, как гнездо умирающих змей.

Никакого света, чтобы спасти меня, не приходит, — но со временем я снова вижу. Там, на сцене, по-прежнему непроглядный мрак. И всё же я отчётливо вижу то, что заняло место кошмара на троне, — видения, которые даже вор света не способен остановить. Я вижу немыслимые картины войны и резни, нищеты и голода, жестокости и лишений — со всего мира.

Сначала я вижу детей — тех, кто умрёт этой ночью: одних в окружении семей, сломленных и искалеченных до полной безнадёжности, других — одних, плачущих в темноте о милосердии, которого им не дадут. Убитых на войне, унесённых голодом и болезнями, заколотых под знамёнами политики и религии — горы мёртвых маленьких тел, как куклы, брошенные на свалку.

Я вижу и других детей — страдающих, лежащих в больничных кроватях с трубками и проводами, торчащими из тел, в окружении множества машин, которые, возможно, поддерживают в них жизнь — а возможно, нет. Палаты украшены к праздникам — невольное напоминание о том, насколько бессмысленной может быть эта жизнь.

Следом ко мне приходят те, кого страшно обожгло — они смотрят на меня тем, что осталось от их глаз, завёрнутые и сочащиеся, с мукой, написанной на изуродованных лицах. На спинках их кроватей висят рождественские чулочки — образ, от которого у меня одновременно разрывается сердце и поднимается ярость.

Я вижу испуганных и избитых, заброшенных и нелюбимых. Смотрю, как они плачут и умирают медленной, жестокой смертью. С Рождеством Христовым.

Сцена заполняется страдающими людьми — из всех слоёв жизни. Одинокие, забытые, выброшенные, обездоленные, сломленные и проклятые — все они сходятся на пыльной сцене и начинают жуткий танец смерти.

Это их ночь. Это их реальность.

Я вижу Мейбл, лежащую в переулке на большом куске картона: купленное ею раньше пальто укрывает её, как одеяло. Её дыхание вырывается густыми клубами пара в ледяной воздух. Старуха дрожит, кашляет, и в её глазах я вижу человека, который встретит Рождество в столовой для бедных. Если повезёт. Если доживёт. Если там будет место и еда.

Я вижу брошенных животных, которых никто не хочет, — они выглядывают из-за кустов, прячутся в мусорных контейнерах, воют из переулков и теней, куда никто не заходит, никто не смотрит. И те, что в приютах, — ждут хозяев, которые никогда не придут, не подозревая, что люди, ежедневно приходящие кормить их в клетках, так добрые к ним, — однажды вскоре придут их убить. Я вижу красивых, невинных и беззащитных животных, забиваемых ради еды, ради медицинских экспериментов, ради спорта, — кровь течёт рекой по печальным, одухотворённым мордам, которые не могут понять, как и почему всё это происходит.

Я рыдаю, как ребёнок, и не могу остановиться.

Я слышу, как мужчина и женщина по обе стороны от меня тяжело дышат в темноте, мастурбируя на расправу и тоску, — и понимаю тогда, что их хозяин не ушёл. На самом деле он ближе, чем когда-либо. Здесь, с нами, в темноте. Это его владения. Здесь. Сейчас. Настоящее. В этом и есть борьба, схватка, нечестная игра, в которой никто из нас не может по-настоящему победить. Не без ран и шрамов, что они оставляют. Не без боли — его главной радости.

Волоски на затылке встают дыбом. Он уже не на сцене — он позади меня. Я чувствую его дыхание — горячее и зловонное, — а кончик его гнилого языка трепещет по моей коже. Мой рассудок раскалывается. Я ничем не лучше Дженны. Я заслужил это. Не та версия Ада и Дьявола из детских страшилок с огнём и серой, но настоящее зло. Настоящая боль.

Ощущение такое, словно огонь впрыснули прямо в вены.

Я хочу спасти мир, но не могу. Мир не позволяет. Он не позволяет никому