Шёпот из глубины - Александр Науменко

— И что же в нём?

Он помолчал, словно взвешивая, сколько можно мне доверить.

— Описание пути. — Аль-Хазред утверждал, что на южном материке, под горами и льдом, существует нечто, построенное задолго до человечества. Не руины. Не развалины. Место, которое не разрушается, потому что то, что его создало, вложило в камень частицу собственной природы. Живой храм, если хотите. И в нём обитает… впрочем, вы не поверите.

— А вы попробуйте.

— Нет, — ответил Войцеховский и улыбнулся.

Эта улыбка обнажила мелкие, ровные зубы.

— Не сейчас. Вы поверите позже. Когда увидите сами.

Он поднялся, прижал книгу к груди и вышел из библиотеки. Я остался стоять, и лёгкий озноб, не имевший отношения к ноябрьской сырости, прошёл по моим плечам.

Запись вторая.

Вышли из Кронштадта 3 ноября 1911 года. Пожалуй, не стану утомлять описанием перехода через Атлантику. Скажу лишь, что в Бискайском заливе нас потрепало изрядно, а Войцеховский страдал морской болезнью с таким постоянством, что Лещинский стал подозревать у него воспаление внутреннего уха.

Стоянку сделали в Кейптауне, где пополнили запасы угля, пресной воды и провианта. Там же Зворыкин провёл три дня в местной библиотеке, изучая отчёты британских и норвежских экспедиций. Вернулся возбуждённый, с исписанной тетрадью и блеском в глазах.

— Николай Андреевич, — обратился он ко мне за ужином, и голос его звенел от сдерживаемого волнения, — Шеклтон в 1908 году упоминал о горном хребте, который тянется вглубь материка от побережья Земли Виктории. Его люди не успели обследовать западные склоны. А именно там, по моим расчётам, должны выходить на поверхность древнейшие породы.

— Насколько древние? — уточнил я.

— Докембрий, — произнёс Зворыкин и выдержал паузу, явно наслаждаясь произведённым эффектом.

Докембрий. Породы возрастом в сотни миллионов лет, сформировавшиеся задолго до появления сложной жизни на Земле. Если бы удалось обнаружить в них хоть какие-то следы организмов, это перевернуло бы всю палеонтологию.

Я почувствовал, как во мне просыпается что-то давно забытое. Что-то похожее на жадность.

В Кейптауне случился эпизод, которому я тогда не придал значения, но который теперь вижу в ином свете. Войцеховский отлучился с корабля на целый день и вернулся поздно вечером с небольшим свёртком, завёрнутым в промасленную бумагу. Я случайно оказался на палубе, когда он поднимался по трапу, и заметил, что свёрток он нёс обеими руками, бережно, как младенца. На мой вопрос, где он пропадал, Войцеховский ответил, что навещал местного антиквара, торгующего редкостями.

— Какого рода редкостями? — полюбопытствовал я.

— Так, различные инструменты, — ответил он кратко.

Он прошёл мимо, и от свёртка в его руках потянуло запахом, слабым, но отчётливым. Не маслом, не бумагой. Чем-то кисловатым, металлическим, как запах меди, которую долго держали в сырости. Или как запах крови, но не свежей, а выстоявшей, загустевшей.

Я больше не видел этого свёртка. Войцеховский спрятал его где-то в своих вещах. Но позднее, когда мы разбирали лагерь и грузили снаряжение на нарты для похода к хребту, я обратил внимание, что личный мешок Войцеховского оказался заметно тяжелее, чем следовало бы для человека, взявшего с собой лишь одежду и записную книжку.

Мы покинули Кейптаун 28 ноября и взяли курс на юг.

Запись третья.

К побережью Земли Виктории подошли 19 декабря, в разгар антарктического лета. Солнце не заходило, и это непрерывное сияние действовало на нервы. Спать приходилось при зашторенных иллюминаторах, но свет всё равно пробивался сквозь щели, ложился тонкими полосками на одеяло.

Мы выгрузились на скалистый берег, свободный от ледника. Температура держалась около минус восьми по Цельсию, ветер умеренный. Базовый лагерь разбили в полумиле от берега, у подножия каменистой гряды. Палатки, привезённые из Норвегии через агента Амундсена, стояли крепко. Провиант, снаряжение, геологические инструменты, собачьи упряжки, всё это расположилось на небольшом пятачке серого гравия среди вечного льда.

Собак, кстати, двадцать четыре сибирские лайки, мы приобрели ещё в Архангельске. Каюром при них состоял якут Илья, человек немногословный, крепкий. Он разговаривал с собаками больше, чем с людьми, и те слушались его беспрекословно.

Первые дни ушли на обустройство и рекогносцировку. Зворыкин с Вершининым обследовали ближайшие обнажения пород и пришли в восторг. Граниты, гнейсы, следы древнего вулканизма. Мне пока нечем заниматься. Осадочных пород поблизости не обнаружилось.

Войцеховский вёл себя странно. Он не помогал в общих работах, ссылаясь на слабое здоровье, но часами бродил по окрестностям, держа в руках компас и какую-то потрёпанную книгу в кожаном переплёте. На вопрос Вершинина, что он читает, ответил коротко:

— Путеводитель.

Серёжа передал мне этот ответ со смехом, но в глазах его мелькнуло недоумение.

Однажды вечером, когда остальные сидели у примуса в общей палатке и пили чай, я вышел наружу и увидел Войцеховского в отдалении, на вершине каменистой гряды. Он стоял неподвижно. Силуэт его чернел на фоне мертвенно-белого неба, и голова его была запрокинута, словно он прислушивался к чему-то. Ветер шевелил полы его шубы. Он стоял так несколько минут, потом достал свою книгу, раскрыл на определённой странице, сверился с чем-то и кивнул. Кивнул сам себе, удовлетворённо, как человек, получивший подтверждение своим догадкам.

Я окликнул его. Он обернулся не сразу, а когда обернулся, лицо его выражало досаду, быстро сменившуюся обычной вежливой непроницаемостью.

— Красивый пейзаж, — натянуто улыбнулся он, спускаясь ко мне.

— Вы нашли что-то?

— Направление, — ответил Войцеховский. — Только направление.

Он прошёл мимо меня в палатку, и я заметил, что руки его, всегда зябко спрятанные в рукава, слегка дрожат. Но не от холода. Скорее от возбуждения, которое он едва сдерживал.

Запись четвёртая. К хребту

27 декабря Зворыкин объявил о начале похода к западным склонам горного хребта. Расстояние по его карте составляло около сорока вёрст. Выступили на трёх упряжках. В группу вошли Зворыкин, я, Вершинин, Войцеховский, который настоял на участии, Нейман, матрос Панкратов и каюр Илья. Остальные остались в базовом лагере под командой Дымова.

Лещинский, провожая нас, сунул мне в руку фляжку с коньяком.

— Берегите себя, Николай Андреевич, — проговорил он, и трубка его дёрнулась в зубах. — Что-то мне не по душе этот поход.

— С чего бы?