Шёпот из глубины - Александр Науменко

Он махнул рукой, и я подумал тогда, что Лещинский просто не хочет оставаться с Дымовым, с которым у него вышла размолвка из-за раскладки провианта.

Шли два дня. Поверхность ледника, ровная поначалу, становилась всё более изломанной. Трещины, прикрытые снежными мостами, заставляли нервничать. Илья вёл первую упряжку и прощупывал дорогу шестом. На второй день ветер усилился, и позёмка вилась по льду белёсыми змеями. Войцеховский шёл рядом с санями, кутаясь в меховой воротник, и время от времени сверялся со своим компасом. Я заметил, что компас у него не обычный. Стрелка на нём дрожала и указывала не на север.

— Ваш прибор сломан, — заметил я.

Войцеховский поднял на меня тёмные глаза, и в глубине их мелькнуло что-то, похожее на снисходительность.

— Он показывает не север, — ответил поляк. — Он показывает другое.

И отвернулся прежде, чем я успел переспросить.

Той ночью, когда мы устроили привал в ледяной выемке, защищавшей от ветра, я проснулся от звуков и увидел Войцеховского, сидящего у притушенного примуса. Он снова читал свою книгу, водя пальцем по строчкам, и губы его беззвучно шевелились. Рядом с ним на расстеленной тряпице лежали предметы, извлечённые из того самого свёртка, который он привёз из Кейптауна. Я различил в тусклом свете небольшой нож с изогнутым лезвием и рукоятью из потемневшей кости, каменный цилиндр, покрытый мелкой резьбой, и ещё что-то, завёрнутое в отдельную тряпку, чего я не рассмотрел.

Войцеховский почувствовал мой взгляд и поднял голову. Секунду мы смотрели друг на друга. Потом он спокойно, без суеты, завернул предметы обратно и убрал в мешок.

— Не спится, граф? — спросил он ровным голосом.

— Что это за вещи?

— Ключи, — ответил Войцеховский. — Каждая дверь требует ключа. Даже та, что не открывалась тысячелетиями.

Он замолчал, и в молчании его чувствовалась абсолютная уверенность человека, который давно принял решение и не намерен ничего объяснять. Я лёг обратно, но заснуть не смог и лежал, слушая, как ветер воет над нашим укрытием, а Войцеховский шуршит страницами.

Запись пятая.

Хребет открылся перед нами на третье утро. Горы, тёмные, почти чёрные, вздымались из ледяного покрова, словно хребет погребённого исполина. Их очертания не несли в себе ничего знакомого. Ни пологих альпийских линий, ни резких кавказских граней. Скалы выглядели так, будто их не ветер и не вода формировали, а нечто иное, какая-то сила, работавшая по законам, которые я не мог определить. Впрочем, я списал это ощущение на усталость и непривычность пейзажа.

Зворыкин ликовал. Он бегал от одного обнажения к другому, скалывал образцы молотком и кричал мне через ветер:

— Докембрий! Я же говорил! Чистейший докембрий!

Войцеховский не разделял общего энтузиазма. Пока Зворыкин и Вершинин ликовали над осколками гнейса, поляк ходил вдоль скальной стены, прижимая к ней ладонь, словно проверяя температуру. Время от времени он останавливался, доставал книгу и сверялся с рисунком на одной из страниц, потом двигался дальше. Он искал что-то конкретное. Он знал, что именно искать.

Я подошёл к нему и встал рядом.

— Казимир Станиславович, — произнёс я негромко, — мне кажется, настало время рассказать, что именно описано в вашей книге. Что вы рассчитываете здесь обнаружить?

Войцеховский посмотрел на горы, на их чёрные, изломанные вершины, и в глазах его зажёгся огонёк, жадный, голодный.

— Аль-Хазред описывал вход, — проговорил он тихо, словно горы могли подслушать. — Пещеру в западном склоне горного хребта, вблизи раздвоенной вершины. Пещеру, ведущую к лестнице. Лестницу, ведущую к храму. И храм, в котором спит то, что было древним, когда ещё не было человека. Аль-Хазред называл его «Спящим под камнем». Он утверждал, что оно ждёт. Не просто существует, а именно ждёт. Ждёт тех, кто спустится и произнесёт нужные слова.

— Какие слова?

Войцеховский достал книгу и открыл её. На развороте я увидел столбцы незнакомых символов. Не арабских, не латинских, а каких-то иных, угловатых, составленных из линий и точек, похожих на запись, сделанную не для человеческого глаза.

— Эти, — ответил он.

Ветер перевернул страницу, и я увидел рисунок. Существо, изображённое неумелой рукой. Массивное, текучее, с множеством отростков. Под рисунком по-латыни стояло: «Non mortuus est quod aeternum iacet». Не мертво то, что лежит в вечности.

Я захлопнул книгу. Руки мои действовали быстрее, чем разум.

— Вы безумец, — сказал я.

— Возможно, — согласился Войцеховский, забирая книгу. — Но я прав. И через несколько часов вы в этом убедитесь.

Мы разбили лагерь у подножия и начали систематическое обследование. Именно тогда Панкратов нашёл пещеру.

Матрос ушёл за скальный выступ, чтобы справить нужду, и вернулся бледный.

— Ваше благородие, — обратился он к Зворыкину, мешая обращение с титулом, как часто делали люди из простых, — там дыра в горе. И из неё тёплым тянет.

Тёплым. В Антарктиде. При температуре минус пятнадцать.

Мы подошли к пещере всей группой. Вход представлял собой неправильный овал высотой примерно в полторы сажени, частично закрытый натёком льда. Но лёд не доходил до самого проёма, и оттуда действительно шёл воздух, ощутимо более тёплый, чем снаружи. Не горячий, но заметно отличающийся, градусов на десять, по моим ощущениям.

Зворыкин сунул руку в проём и тут же выдернул.

— Тяга, — произнёс он. — Значит, полость имеет значительный объём. Возможно, вулканический. Фумарольная активность?

Войцеховский стоял чуть позади, и на лице его застыло выражение, которое я тогда не сумел прочитать. Теперь, вспоминая, я думаю, что это выглядело как узнавание. Так человек смотрит на дверь дома, в который возвращается после долгой разлуки.

Казимир Станиславович опустился на колени у входа и достал свою книгу. Он нашёл нужную страницу, провёл пальцем по строчкам и удовлетворённо кивнул.

— Вход на западном склоне, ниже раздвоенного утёса, — произнёс он, читая. — Овальный проём, обрамлённый натёком льда, из которого идёт тёплый воздух. «И узнаешь его по дыханию, ибо земля здесь дышит, как дышит спящий зверь». Всё совпадает. Шестьсот лет назад Аль-Хазред описал это место, ни разу его не видев, со слов тех, кто приходил сюда до него. Задолго до него.

— Откуда арабский путешественник тринадцатого века мог знать о пещере в