Шёпот из глубины - Александр Науменко

Я ранее поведал профессору о разговоре с поляком, так что он был немного в курсе.

— Аль-Хазред компилировал источники, которые были древнее его самого на тысячи лет, — ответил Войцеховский, поднимаясь с колен. — Финикийские, египетские, ещё более ранние, не имеющие названия. Знание об этом месте передавалось из рук в руки, как факел. И каждый, кто нёс этот факел, либо сходил с ума, либо посвящал жизнь тому, чтобы сюда добраться.

— А вы? — спросил я. — Вы из каких?

Войцеховский посмотрел на меня, и в тёмных глазах его мелькнуло что-то похожее на жалость.

— Я из третьих, — ответил он. — Из тех, кто знает, зачем пришёл.

— И зачем?

— Чтобы получить ответы.

Мы решили войти.

Илья наотрез отказался. Он постоял у входа, втянул ноздрями воздух, и лицо его, обветренное, тёмное, вдруг сморщилось, как от боли.

— Плохое место, — проговорил он. — Собаки не пойдут. И я не пойду.

— Оставайся с упряжками, — приказал Зворыкин.

Мы зажгли карбидные фонари и вступили внутрь.

Запись шестая.

Первые двадцать саженей пещера выглядела естественно. Базальтовые стены, оплавленные, с характерными натёками, подтверждали догадку Зворыкина о вулканическом происхождении. Пол плавно шёл вниз. Воздух становился теплее с каждым шагом, и скоро мы расстегнули шубы. А потом Вершинин остановился и поднял фонарь выше.

— Дмитрий Алексеевич, — позвал он, и голос его прозвучал глухо, словно стены проглатывали звук. — Посмотрите на стену. Вот здесь.

Зворыкин подошёл. Я тоже.

На стене, на высоте примерно двух аршин от пола, тянулась полоса рельефа. Не естественного. Вырезанного. Линии складывались в узор, который на первый взгляд казался орнаментом, но при внимательном рассмотрении обнаруживал пугающую сложность. Геометрические фигуры, вписанные одна в другую. Спирали, переходящие в углы. Формы, которые глаз пытался опознать и не мог. Что-то в этих линиях противоречило привычной логике пространства. Я ловил себя на том, что не в состоянии определить, выпуклый рельеф или вогнутый. Он менялся, пока я смотрел. Или мне казалось, что менялся.

— Этого не может здесь быть, — чуть качнул головой Зворыкин.

Он произнёс это совершенно спокойно, как произносил лекционные тезисы. Но пальцы его, державшие молоток, побелели в суставах.

— Идёмте дальше, — подал голос Войцеховский.

В первый раз за весь поход он выглядел оживлённым.

— Там, в конце, есть чтото.

И мы пошли дальше.

Через пятьдесят шагов пещера кончилась. Перед нами открылся проём, обрамлённый камнем, и за ним начиналась лестница.

Я не в силах передать словами то впечатление, которое она на меня произвела. Ступени, вытесанные из породы с нечеловеческой точностью, уходили вниз по спирали, закручиваясь вокруг центральной оси. Каждая ступень имела глубину около фута и ширину, достаточную для двоих. Края ступеней не истёрлись. Они сохраняли остроту, словно были вырезаны вчера. Или словно по ним ходили существа, не имевшие ног.

Воздух здесь пах иначе. К минеральному привкусу камня примешивалось нечто органическое, сладковатое и тошнотворное, как запах цветов, гниющих в вазе.

Зворыкин молча снял перчатку и провёл пальцами по кромке ступени. Потом посмотрел на меня. В глазах его я увидел борьбу учёного, который обнаружил невозможное, с человеком, который понимает, что следует уйти, потому что предчувствие у всех нас было нехорошее.

Учёный в итоге победил. И мы начали спуск.

Запись седьмая.

Сколько ступеней мы преодолели, я не знаю. Нейман пытался считать и на трёхсотой сбился. По моим прикидкам, мы опустились на глубину не менее двухсот саженей. Температура воздуха поднялась до значения, при котором можно комфортно находиться в одной рубашке. Стены лестничного колодца покрывали всё те же рельефы, и по мере спуска фигуры на них становились крупнее и отчётливее. Среди геометрических форм проступали изображения, которые я с трудом могу описать.

Я видел фигуры, отдалённо напоминавшие людей, но с пропорциями, искажёнными до неузнаваемости. Конечности слишком длинные, суставы вывернутые, головы без лиц. Эти фигуры располагались в позах, которые я поначалу принял за танец, но потом осознал как поклонение. Все они обращались к центральному изображению, занимавшему целую стенную панель.

Центральная фигура не поддавалась определению. Каждый раз, когда я пытался сосредоточить на ней взгляд, очертания ускользали. Нечто массивное, текучее, обладающее множеством отростков или щупалец, или лучей. Нечто, не имеющее постоянной формы.

— Храм, — прошептал Войцеховский, и шёпот его разнёсся по колодцу, отразившись от стен многократно. — Я знал. Я знал, что он здесь. Шестнадцать лет. Шестнадцать лет я шёл сюда. С того дня, как впервые прочёл рукопись в подвале Краковской библиотеки и понял, что всё правда.

Он повернулся к нам, и лицо его, освещённое снизу фонарём, исказилось тенями так, что на мгновение показалось чужим, принадлежащим кому-то другому, кому-то более старому и менее человечному.

— Мамонов, деньги, экспедиция, Зворыкин с его породами, — продолжал он, и голос его был ровен, почти нежен. — Вы думаете, это совпадение? Я три года готовил этот поход. Я нашёл Мамонова. Я подсказал ему идею финансирования. Я подбросил Зворыкину данные о докембрийских обнажениях, чтобы он загорелся и добился одобрения Географического общества. Вы все привезли меня сюда, господа. Вы все были средством.

Зворыкин побагровел.

— Вы лжёте, — проговорил он сквозь зубы.

— Проверьте, когда вернётесь, — ответил Войцеховский с улыбкой.

Лестница закончилась, и мы вступили в зал. Нет, даже не так. Слово «зал» не передаёт масштаба. Мы вступили в пространство, границы которого терялись в темноте. Свет наших фонарей, способный пробить тьму на тридцать шагов, не достигал ни стен, ни потолка. Пол под ногами, ровный, отполированный, уходил во все стороны, как поверхность замёрзшего озера. Но пол не ледяной. Камень, тёплый на ощупь, и от этого тепла ступни покалывало сквозь подошвы сапог.

И тишина. Абсолютная, давящая, какой не бывает. Ни ветра, ни скрипа, ни собственного дыхания. Я слышал, как кровь стучит в висках, и этот звук казался оглушительным.

Нейман посветил фонарём под ноги и указал рукой.

— Смотрите, — произнёс он. — Пол.

Мы посмотрели. На идеально гладкой каменной поверхности виднелись желобки, неглубокие, в палец шириной, образующие сложный рисунок. Они расходились от