Другие миры кроме этого - Стивен Кинг

Мертвецы во всем равны.

— Чарльз Старкуэзер

Глава 1

1

Здесь и сейчас (как говаривал один мой старый друг) мы застыли в зыбком настоящем, так что всмотритесь в эту картину, всмотритесь хорошенько.

Перед нами мужчина. Он стоит на балконе, опершись о каменную балюстраду высотой по пояс. Камень розовый — в этой глуши Срединного Мира его называют «кинна» или киннским камнем. На мужчине полинявшие джинсы и такая же выцветшая футболка с рекламой «Кингслендского эля», который, если верить слогану, зовется «Королем среди элей». Этот человек лично осушил немало бутылок «Кингслендского» и готов подписаться под каждым словом рекламы. И вовсе не потому, что эль хорош, а потому, что его близкие друзья когда-то варили этот самый напиток в городке под названием Френч-Лэндинг. Вот только город этот остался в совсем другом мире.

Нам знаком этот человек. Конечно, это уже не тот двенадцатилетний мальчишка, с которым мы впервые встретились в сентябре 1981 года, но сходство с пареньком из приморского городка Аркадия-Бич в Нью-Гэмпшире отрицать невозможно. Тогда мальчик стоял на пороге великого приключения, хотя сам об этом и не подозревал. В том далеком сентябре он знал лишь одно: его мама тяжело больна. Насколько тяжело — он не понимал, но внутренний голос упрямо нашептывал: «Очень плохо, все очень плохо».

Сегодня его взору открывается вовсе не привычная серая гладь Атлантики, а Чистое море в баронстве Меджис Срединного Мира. И все же, когда он стоит здесь, глубоко засунув руки в карманы, а свежий ветер зачесывает волосы назад, скрывая пробивающуюся седину, в нем легко узнать прежнего мальчишку.

Пожалуй, ему следовало бы больше походить на себя прежнего времен Френч-Лэндинга — все-таки по возрасту тот зрелый мужчина ему ближе. Но жизнь редко следует логике. Мальчик лишь изводил себя мыслями о больной матери, но в остальном был чист и нецелован судьбой. Этого же человека жизнь успела потрепать на все лады, и каждый удар оставил свой след на его лице. В углах губ залегли глубокие складки. Возле глаз прорезались отчетливые лучики морщин. Волосы, бывшие с проседью, когда он впервые переступил порог этого приморского городка, теперь стали почти белыми как лунь. Город называется Дези. Глядя на вывеску, так и хочется прочитать «Дези», но местные произносят его резко: «Ди-зай». Джеку нравится это имя. Ему в нем слышится английское «дизайр» — страсть.

У того, что этот человек стал таким худым и бледным — одновременно похожим на подростка из прошлого и так непохожим на респектабельного господина из Френч-Лэндинга, штат Висконсин, — были свои веские причины. Там, в далеком американском городке, прямо во время пресс-конференции, где он стоял бок о бок с друзьями-пивоварами и шерифом Дейлом Гилбертсоном, обезумевшая от застарелой злобы женщина по имени Ванда Киндерлинг выстрелила ему в упор в грудь. Пуля задела самое сердце.

Он должен был умереть на месте. Но не умер, потому что другой его старый товарищ, Спиди Паркер, вовремя уволок его в иную реальность — в этот самый мир, где рана чудесным образом затянулась. Настоящее знамение Господне.

Джек все еще может возвращаться в родные края — туда, где шумят сельские ярмарки, гудят автострады, гремят выстрелы в школах и грохочут салюты в честь Четвертого июля. Но эти визиты не могут длиться долго. Стоит ему задержаться на Земле, как старые шрамы начнут раскрываться, а раненное когда-то сердце снова заявит о себе тупой болью. Голова нальется свинцом, мышцы ослабеют, кожа покроется сыпью, станет тяжело глотать и ловить ртом воздух. И все же время от времени ему приходится возвращаться. За любые чудеса нужно платить. За право жить в этом тихом, живописном приморском городке Дези он платит сполна — причем не только за себя, но и за тех, кто идет за ним следом.

В Срединном Мире, который Джек в детстве привык называть просто Долинами, есть особое слово для людей, связанных воедино узлами судьбы и обстоятельств: ка-тет. Джеку не очень нравится примерять этот звучный термин на четырех мужчин и одну женщину, которые теперь целиком и полностью зависят от него. Но порой — обычно глухой ночью, когда сон никак не идет, — он неохотно признает, что слово подходит как нельзя лучше. То, как именно сплотился этот почти ставший обузой тет, великой тайной не было.

Если говорить начистоту, он не мог поступить иначе. Суть была (и остается) в том, чтобы безвозмездно отдавать другим то, что когда-то столь же щедро было даровано тебе самому. Когда он сам плутал по дорогам — он до сих пор мысленно зовет те дни «дорогой испытаний», — руку помощи ему протянул простой пастух из древнего пастушьего ка-тета. А теперь у самого Джека появилось собственное стадо. Довольно облезлое и паршивое, надо признать, стадо.

Человек, которого мы когда-то знали мальчишкой, понимает: очень скоро ему вновь придется совершить прыжок туда, где тянутся бесконечные шоссе и гремят парады Четвертого июля. Эти вынужденные отлучки с каждым разом нравились ему все меньше. Родина казалась ему все более грязной, безумной и стремительно катящейся к неизбежному финалу — финалу, который все вокруг встретят с напускным удивлением, хотя в глубине души давно обо всем догадываются. Радовало лишь одно: на той стороне он сможет повидаться с Дейлом Гилбертсоном, бывшим шефом полиции Френч-Лэндинга. У Джека было много друзей в том городке. Кого-то уже прибрала земля. Из тех же, кто еще топтал этот свет, Дейл оставался единственным, с кем Джек поддерживал связь. Каждая встреча с ним была в радость.

Улочки Дези спускались к самой гавани, уступами ложась на террасы из того самого розового киннского камня. Люди при деньгах — и Джек пока еще числился среди них — селились на самых верхних ярусах. Те, кто попроще, занимали места пониже. Сначала шел высший средний класс, за ним обычный средний, ниже — мелкая буржуазия, затем беднота, а на самом дне, в пропахших гнилой рыбой прибрежных трущобах, ютились нищие. Эти бедолаги выживали лишь за счет подачек Большого Кахуны[1] и нескольких сердобольных горожан вроде нашего Джека, помогающего им просто так — повинуясь благородному порыву, унаследованному от матери, от отца, которого он почти не помнил, и от того самого верного друга, что хранил его на дороге испытаний. По крайней мере, пока хватало сил.

— Здесь и сейчас, — негромко прошептал Джек и грустно улыбнулся.

На самой высокой из изогнутых розовых террас высился огромный, хаотично разросшийся и до безобразия уродливый