Демон из средней школы. Повесть первая - Фил Шрайбер

Так он узнал о себе кое-что полезное: его глаза светились в темноте.

Кожа у него была цвета старого серебра. Чёрные волосы торчали над ушами; когда он поворачивался, они отливали синевой, словно птичье крыло. Ростом он был с ребёнка лет девяти. Один мотылёк уже сидел у него на плече и перебирал лапками, устраиваясь поближе к свету.

Он хотел посмотреть на него, но плечо всякий раз уходило из-под подбородка. Мотылёк потерпел, потом перелетел на другое.

Посреди зала осталась горка серого мусора.

Он смотрел на неё, и постепенно что-то начало ему мешать. Не в глазах. Ниже, в руках. Пальцы сгибались, словно им чего-то недоставало. Метла нашлась в углу.

Он взял её слишком высоко; бамбуковые прутья зацепились за циновку. Перехватил. Теперь всё было правильно. Руки словно знали эту работу.

От дальнего угла к двери. Всегда к двери. Он ещё путался в собственных ногах, но метлу вёл ровно. Сухие прутья шуршали по доскам. Пыль лезла ему в глаза и тихо потрескивала в них, словно сгорала.

Горку посреди зала он смёл вместе с остальным. Даже подгрёб то, что забилось в щель. Он не знал, что это осталось от него самого. Сор полагалось выносить.

На пороге трижды стукнул метлой о дерево.

Здесь так не делали. Там, откуда его принесло, стучали — чтобы вымести только то, что вымели, и не прихватить лишнего. Где было это «там», он не помнил. Помнил, что три раза.

Потом приложил два пальца к косяку и ко лбу. В дверь влетел мотылёк. Он поклонился: вошедшему или влетевшему — полагалось.

Со стенами вышло хуже.

Метла оставляла полосы. Ладонь тоже. Он потёр сильнее, посмотрел на чёрные пальцы и вытер их о бок. Теперь чёрным стал ещё и бок.

Под сажей проступали воины в доспехах. Против них шли рогатые существа с кирпичными лицами и красными кругами вместо глаз. Воинов художник выписал тщательно, каждого по-своему. Демонов сделал одинаковыми, будто их никто не станет рассматривать. Он рассматривал.

У одного пришлось долго оттирать щёку. Когда лицо показалось целиком, он оглянулся на стекло часов, потом снова на стену. Глаза нарисовали неправильно.

Он поднёс палец к красному кругу, но только испачкал демону висок. Постоял, глядя на пятно, и отправился искать тряпку.

В комнатах за залом пахло мышами и отсыревшим деревом. В сундуке нашлась тёмно-синяя рабочая одежда настоятеля. Штаны он приложил к себе, поднял выше, ещё выше — и отложил. Куртка доходила до колен. Он подвернул рукава четыре раза. Они всё равно сползали на ладони, зато ими оказалось удобно вытирать стены.

В сундуке он поискал ещё и свечи.

Надо было зажечь их к вечеру. Это он знал так же твёрдо, как то, в какую сторону мести. Он обшарил полки, заглянул под низкий стол. В подсвечниках остались лишь комочки старого воска. Больше ничего.

Он вернулся в зал, остановился у алтаря и оглядел освещённые доски. Повернул голову. Свет скользнул по стене. Свечи были. Две. Он тронул пустой подсвечник, немного подумал и поставил его ровнее.

Часы тоже висели криво. Пришлось подтащить ящик, взобраться на него и повозиться с тяжёлым корпусом. Внутри глухо стукнул маятник. Четыре семнадцать.

Он поднял левую руку и посмотрел на голое запястье. Подождал, будто там могло что-то появиться. Опустил.

Если четыре семнадцать — пора звонить.

Колокол висел во дворе, под отдельной крышей. Большой, зелёный, с трещиной от плеча до края. Бревно для удара лежало в траве: верёвки давно сгнили.

Он обхватил его, потянул. Пятки проехали по мокрой земле. Попробовал с другого конца.

Бревно осталось на месте.

Тогда он подошёл к колоколу, приложил обе ладони к холодному боку и толкнул.

Отозвалось у него в зубах.

Он отступил, зажав рот. Колокол гудел — низко, надтреснуто, нехотя. По краю крыши сыпалась труха. Гул покатился вниз, к городу, и там в одном из дворов залаяла собака.

В Мацумото было полтретьего ночи.

Вдоль насыпи горели фонари. Светился вокзал. За крышами темнел замок, который здесь звали Вороном. Больше никто не откликнулся.

Он дождался, пока колокол умолкнет, виновато погладил его по боку и пошёл обратно.

Под стрехой качалась пара деревянных кукол в бумажных кимоно. Их когда-то повесили на Танабату, чтобы ветер унёс чужую беду, а снять забыли.

Он подпрыгнул. Рукав хлопнул по ладони. Подпрыгнул ещё раз. До кукол оставалось столько же. Он оглядел двор в поисках лестницы. Лестницы не было. Значит, потом.

Дощечки с земли удалось поднять сразу. С развешиванием вышло сложнее: пока он устраивал одну, сорвались ещё три. Он сел на корточки, разложил их перед собой и принялся распутывать шнурки.

Читать он не умел. Буквы оставались тёмными чёрточками. Но стоило взять дощечку в руки, как становилось ясно, чего просили.

«Чтобы отец вернулся из Токио».

Знакомое. Было в нём.

«Извините».

На этой больше ничего. Даже имени. Слово лежало ближе всего, легко находилось; наверное, с него здесь начинали любой разговор.

На следующей нарисовали зелёную птицу с огромным клювом.

«Котори, вернись домой. Я больше не буду открывать окно. Юки,