Всего лишь очередной конец света - Нил Гейман

— Так говорят. Я-то никогда в это не верил.

— А во что вы верите?

— Сжечь пояс.

— Простите?

— У ликантропов есть пояса из человеческой кожи, которую их хозяева в аду дают им при первой трансформации. Сожги пояс — и все.

Один из старых шахматистов обернулся, уставив на меня свои огромные подслеповатые глаза навыкате.

— Если вы выпьете дождевой воды из отпечатка лапы волка-оборотня, то сами станете волком, когда взойдет полная луна, — сообщил он. — Единственное, как можно исцелиться, — это выследить того волка, который оставил отпечаток лапы, и отрезать ему голову ножом, выкованным из девственного серебра.

— Девственного? — улыбнулся я.

Его партнер, лысый и морщинистый, покачал головой и издал грустный каркающий звук. Затем он двинул своего ферзя и вновь каркнул.

Такие, как он, в Иннсмауте встречаются на каждом шагу.

Я заплатил за выпивку и оставил на стойке доллар на чай. Бармен уже углубился в книгу и не обратил на это внимания.

На улице уже начали падать большие влажные хлопья снега, они висли на волосах, на ресницах. Ненавижу снег. Ненавижу Новую Англию. Ненавижу Иннсмаут: здесь нельзя побыть одному, да если в мире и есть место, где можно побыть одному, то я его еще не встречал. А я ведь поколесил по свету, бизнес гонит меня с места на место, и это продолжается уже столько лун, что и вспоминать не хочется. Бизнес и еще кое-что.

Я прошел пару кварталов по Марш-стрит — как и остальной Иннсмаут, это была непривлекательная мешанина из домов в стиле американской готики, коричневых каменных громадин конца девятнадцатого века и серых кирпичных коробок двадцатых годов — пока не добрался до дома, половину которого занимало кафе фаст-фуд, специализировавшееся на жареных цыплятах. Я поднялся по ступенькам рядом с кафе и отпер ржавую металлическую дверь.

Напротив через улицу был винный магазин; на втором этаже принимал хиромант.

Кто-то нацарапал черным маркером граффити на металле: «Умри». Как будто это так просто.

Наверх вела простая деревянная лестница; штукатурка на стенах покрылась пятнами и облупилась. Мой однокомнатный офис находился на втором этаже.

Я нигде не задерживаюсь настолько долго, чтобы побеспокоиться об именной табличке золотом по стеклу. Моя вывеска была написана печатными буквами на куске рифленого картона, который я прикрепил к двери кнопками:

«Лоуренс Тэлбот

Поверенный».

Я отпер ключом дверь офиса и вошел.

Осматривая помещение, я перебирал в уме такие прилагательные, как затхлый, запущенный, убогий, но потом отверг их все как недостаточно выразительные. Обстановка была крайне аскетичной — письменный стол, стул, пустой файловый шкаф; окно, откуда открывался жуткий вид на винный магазин и пустой кабинет хироманта. Запах прогорклого жира проникал из кафе снизу. Я мысленно поинтересовался, давно ли там обосновались жареные цыплята, и представил себе легионы черных тараканов, деловито снующих подо мной в темноте.

— Таков облик мира, о котором ты думаешь, — сказал глубокий мрачный голос, столь глубокий, что я почувствовал его диафрагмой.

В углу офиса стояло старое кресло. Остатки узора на обивке еле проступали под патиной лет и грязи.

Сидевший в кресле толстый человек с плотно закрытыми глазами продолжал:

— Мы в изумлении смотрим на наш мир с чувством неловкости и беспокойства. Мы кажемся себе зрителями на черной мессе, одинокими людьми, пойманными в ловушку миров, которые не мы создали. Истина же гораздо проще: под нами в темноте суетятся существа, которые хотят нам зла.

Его голова была откинута на спинку кресла, кончик языка высовывался из угла рта.

— Вы читаете мои мысли?

Человек в кресле глубоко вздохнул с горловым клекотом. Он был невероятно толст, даже пальцы его напоминали обесцвеченные сардельки. На нем было теплое старое пальто, когда-то черное, а теперь неопределенно-серого цвета. Снег на ботинках еще не совсем растаял.

— Возможно. Конец света — странная концепция. Мир постоянно кончается, и конец этот постоянно откладывается из-за вмешательства любви, или глупости, или просто старой слепой удачи.

— А, ну да. Уже слишком поздно: Старшие Боги уже выбрали свои корабли. Когда взойдет луна…

Тонкая струйка слюны вытекла из уголка его рта и протянулась серебряной ниточкой до воротника. Что-то промелькнуло в темных складках его пальто.

— В самом деле? Что случится, когда взойдет луна?

Человек в кресле заерзал и, открыв оба крошечных глаза, красных и припухших, сонно заморгал ими.

— Мне снилось, что у меня много ртов, — сказал он совершенно другим голосом, неожиданно тонким для такого крупного мужчины. — Мне снилось, будто каждый рот открывается и закрывается сам по себе. Некоторые рты говорили, другие шептали, третьи ели, а четвертые молча ждали чего-то.

Он огляделся, вытер влагу в углу рта, и, выпрямившись в кресле, озадаченно заморгал. «Кто вы такой?»

— Я — тот парень, который арендует этот офис, — сказал я.

Внезапно он громко рыгнул.

— Извиняюсь, — сказал он своим тонким голосом, тяжело поднимаясь из кресла. Когда он выпрямился, оказалось, что он ниже меня. Оглядев меня с ног до головы мутным взором, он произнес: «Серебряные пули. — И после короткой паузы: — Старомодное средство».

— Да, — сказал я ему. — Это так очевидно, почему я раньше об этом не подумал. Взять и застрелиться. Очень просто.

— Вы смеетесь над стариком, — обиделся он.

— Да нет, что вы. Простите. А сейчас убирайтесь. Одному из нас надо работать.

Он зашаркал прочь. Я сел на вращающийся стул за столом у окна и через несколько минут путем проб и ошибок установил, что если крутануть стул влево, то он упадет со своей ножки.

Поэтому я затих и стал ждать, когда зазвонит черный пыльный телефон на столе. Свет медленно просачивался с серого зимнего неба.

Звонок.

Мужской голос. Не подумываю ли я об алюминиевом сайдинге для дома? Я положил трубку.

Офис не отапливался. Я задался вопросом, долго ли толстяк проспал в моем кресле.

Двадцать минут спустя телефон опять зазвонил. Плачущая женщина умоляла меня найти ее пропавшую пятилетнюю дочку, которую ночью украли из кроватки. Собака у них тоже пропала.

Я не ищу пропавших детей, сказал я. Простите, слишком много плохих воспоминаний. Я положил трубку, вновь ощущая приступ тошноты.

Темнело, и впервые за то время, что я находился в Иннсмауте, вспыхнула неоновая вывеска напротив. Горящие буквы сообщали, что Мадам Эзекиель гадает на картах таро и читает по линиям руки. Красный неон окрашивал падающий снег в цвет свежей крови.

Армагеддон предотвращают мелкие, незначительные действия. Так было всегда. Так должно быть.

Телефон зазвонил в третий раз. Я узнал голос; это был человек, предлагавший алюминиевый сайдинг. «Вы знаете, — напористо заговорил он, — трансформация из человека