Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV - Джей Кристофф

всегда были запертой комнатой, в глазах её я увидела не потрясение, не страх, не предательство, каких ожидала после такого откровения. Вместо них я увидела хитрость канавной крысы, что вознеслась до принцессы империи, но так и не забыла улиц, с которых пришла.

Ни того, что нужно, чтобы на них выжить.

— Так-так, — пробормотала она.

Мы почуяли кровь. Дурманящее, небесное блаженство её крови. И мы поняли, что, пока мы давали свою исповедь, а Марин бушевала в нашей голове, Диор вытащила из рукава сребростальной кинжал и полоснула им по запястью. Она уже держала его у нашей спины, в промежутке пятью рёбрами ниже, нацеленный над нашим давно Мёртвым сердцем.

— Ты, возможно, только что спасла себе жизнь, Кастия.

Марин поднялась на ноги, ярость спущена с цепи, глаза распахнуты, лицо искажено ненавистью. Развязанные вокруг неё сидели, наблюдая, недоумевая, весь мир застыл, разум её пронзал наш, точно кровавое копьё, когда когти её рвали ей ладони.

«Изменница! Лгунья! Ты СГОРИШЬ ЗА ЭТО В А…»

Двуручник пропел, когда обрушился ей на плечо с мощью гор Лунного Трона. Сколь бы могучей ни сделали её столетия, клинок всё же рассёк мышцу и кость, расколов её маленькое тело до самого живота. Матерь Чудовищ покачнулась и, когда клинок выдернули, обернулась лицом к тому, кто им владел.

Тот рыцарь. Тот рослый рыцарь Золотого Воинства, что стоял на страже за её спиной. Он поднял теперь свой клинок, доспех начищен, точно зеркало, большой шлем скрывал лицо человека внутри. Но мы узнали бы его голос где угодно.

— Грядёт Суд, — прошипел мой брат.

Толпа вскрикнула, когда его двуручник пал вновь, блеснув серебром, свистя на лету. Он ударил Марин в шею, едва не снеся ей голову. Но она не была птенцом, Матерь Чудовищ. Не медией, которую так легко сразить. Это было создание, что пережило падение Шарбурга, едва-не-конец мечты Иллии. Вскинув руку, она раздробила клинок Габриэля своим маленьким кулаком, клыки оскалены в рыке. Осколки металла полетели, кувыркаясь будто в замедленном движении, сребростальные щепки, окроплённые кровью.

Но не одной лишь Марин.

Огонь начался малым — единственная вспышка света, глубоко в ложбине груди Матери. Но за секунды он разросся, вскипел, расцвёл пламенем. И, пока святой огонь растекался, точно ртуть, по древней плоти, пожирая её пригожее платье, её золотые кудри, мы поняли, чья кровь помазала клинок Габриэля.

Марин закричала, толпа с нею, хаос вырвался на волю в зале. Пламя ревело по её коже, грызя мясо и кость, пока Диор смотрела, бледно-голубые глаза горели. И хоть она знала теперь, что замысел её может рухнуть, даже сильнее провала Марин страшилась смерти. Она страшилась адского пламени. И потому, пока тот святой огонь растекался, а толпа вопила, Мать оскалила клыки и прошипела:

— Не этой ночью.

Звук рвущейся ткани. Песнь раздираемой плоти. И пред той потрясённой толпой Марин разлетелась — сотни мотыльков, тысячи крыльев, красных, как кровь на расколотом клинке Габриэля. Заполнив воздух ослепляющей, жгучей бурей, то множество запорхало к стропилам. Огонь гнался следом, перекидываясь с одного мотылька на другой, неся её к небу. Но если б ускользнул хоть один из них, ускользнула бы и Марин.

— Oui, — прошипела Диор. — Этой ночью.

Грааль простёрла руку. Ту руку, изувеченную в Дун-Мэргенне при защите принцессы, которую Марин убила. Красную Длань Господню. И, пока мы смотрели, потрясённые, те тысячи крыльев застыли недвижно. Лицо Диор исказилось, глаза сияли и были холодны, и мы поняли, что не одному лишь искусству клинка она упражнялась в уединении святой земли эти последние недели. Мы ощутили, как сила отдаётся внутри неё, сила небес в её жилах, сила Того, от кого всё это произошло.

Последний угодник-среброносец кивнул, бормоча в свой кубок:

— Но дабы враги Его страшились Его, мрачный Мане даровал младенцу власть над Смертью, а Санаил — тайны Крови, а Гавриил — Огонь, что выжжет путь к Его престолу.

Марин горела. Пламя перекидывалось с одного её куска на другой, и все эти куски теперь удерживала недвижно святая воля Диор. Мы слышали её в наших головах — её предсмертные муки эхом отдавались сквозь каждый ум в той зале. Они обрушились на нас, жгучие, тошнотворные, — крик не одной лишь Марин, но всякой истерзанной души, что несла она в своём теле. Крик столь ослепляющей силы, что большая часть свадебного пира закричала в ответ, рухнув на колени или повалившись со стульев в ужасе.

Мы никогда не чувствовали такого ужаса, ни такой ярости, ни такого отчаяния, маркиз. Даже когда забрали великую Алину, Принца Вечности. Даже когда сразили нашего мастера. Восемьсот семьдесят шесть лет ступала Матерь Чудовищ по этой земле верной стопою. Почти тысячелетие, посвящённое мечте Иллии и поиску истинного суда Божьего. Суд настал теперь. И, как со всеми проклятыми, он пал не в пользу Марин.

Боже мой, тот крик…

Последняя Лиат с изумлением подняла взор к небу, голос её стих.

Но с каждым сгоравшим её куском он убывал. Угасая, опадая, точно пепел теперь со стропил, серым снегом на моей коже. Крики её делались слабее, тише, вопль становился шёпотом, мольбой, отдаваясь эхом в тиши нашей груди.

О Господь Любви, о Боже Крови.

Не покинь верную слугу Твою.

Молю Тебя…

Я не хочу умирать…

Голос смолк. Зала наконец затихла. И в ту мертвенную тишь заговорила Диор.

— Обещание есть обещание.

Она прошагала по площадке для танцев, мимо ошарашенных гостей, рассыпанных на коленях, под недоумённым взором своего Принца, схватила золотой кубок со своего места за главным столом. И со слезами на ресницах подняла чашу в тосте.

— За Марин. Матерь Чудовищ. Чтобы все знали, что она для нас сделала.

Она запрокинула кубок и сплюнула красным на пепел у своих ног.

— Гори ярко в аду, сука.

Воцарилась тишина, звенящая в пустоте, что музыка и смех заполняли всего несколькими страшными мгновениями ранее. Ужас, и изумление, и страх были высечены на лице каждого гостя, каждого солдата, каждой души в той зале. Каждой души, кроме двух.

Тех двоих, кого никакой враг и никакая беда не могли разлучить навеки. Тех двоих, чья верность и любовь испытывались снова и снова на этой долгой, тяжкой дороге из ада.

Габриэль стянул свой большой шлем и дал ему упасть с лязгом. Глаза моего брата были окаймлены слезами, когда он раскрыл объятия. И в те объятия Диор