Путь домой - Гавриэль Савит

Девочка ненавидела ложку — и мечтала ее вернуть, нуждалась в ней — и хотела, чтоб ее никогда не было.

Блюма обернулась, чтобы спросить, куда делась Лилит, но лилины словно растворились, рассеялись по кладбищу. У них были свои дела.

Она тяжело вздохнула.

Стаи неугомонных бесов, не допущенных на праздник Азазеля, носились вокруг. Повсюду вспыхивали перебранки и драки, и Блюма испугалась, что ее ненароком придавят к могильному камню.

Но ее, похоже, никто не замечал.

Точнее говоря, никто из бесов не помнил о ней дольше мгновения; они интересовались ею лишь когда смотрели прямо на нее, но стоило им отвести взгляд — и она мгновенно улетучивалась из памяти.

Мало-помалу Блюма начала задумываться, как далеко простирается эта неожиданная невидимость.

Может, она и без помощи Лилит скроется от погони?

А может, ей это уже удалось?

Блюма подошла к великану, стерегущему вход в шатер. Если она ошибается, то страшно рискует. Но если она права…

— Это закрытая вечеринка, — привратник преградил девочке дорогу.

— Да, — пробормотала Блюма, — я знаю.

Людоед ощерился, показав два огромных клыка.

— Тебе непонятно? Это закрытая вечеринка, и тебя на нее не приглашали.

— Я знаю, — повторила Блюма.

Надо, чтобы он отвел глаза.

— Но его тоже не приглашали, — Блюма показала куда-то вбок, — а вы его пускаете.

Привратник снисходительно улыбнулся и повернул голову посмотреть, что там. Блюма уловила миг, когда он ее забыл, и быстренько шмыгнула в шатер.

Свет внутри был очень странный. Голубая луна причудливо просвечивала сквозь красно-черные шелка. В глубине Блюма заметила кованые кладбищенские ворота, не дающие нечисти проникнуть в Жабинск. Два ливрейных гоблина стояли на страже у ворот, якобы для защиты пирующих демонов от случайных контактов с холодным железом, а на самом деле, чтобы Азазель смог на рассвете первым войти в Жабинск.

Время от времени раздавался голос людоеда, хлопал полог, и в шатре появлялись новые лица: Узза Падший в безупречном напудренном парике, каждый волосок которого был вырван у короля или королевы какой-нибудь страны; Повелительница Хаоса Аграт в облегающем вечернем платье, усеянном, как блестками, моргающими глазами.

Эти богатые и могущественные демоны были непохожи на рядовых бесов — отвратительных склизких тварей, что ползали и пресмыкались снаружи. Впрочем, и внутри шатра, если присмотреться повнимательнее, можно было заметить необычно широкие ноздри, неправдоподобное обилие морщин, слишком большие уши или чересчур выпученные глаза.

В насыщенном ароматами воздухе неуместно и пугающе прозвучал знакомый отрывистый смешок. Блюма узнала Велиала — вкрадчивого демона.

Она шла по роскошному алому ковру, расстеленному среди могильных плит, и голос Велиала становился все отчетливее, как будто ветром приносило слишком сладкий и оттого неприятный запах.

— Разумеется, нет, — говорил он группке столпившихся возле него подобострастных демонов. — Не думаете же вы, что владыка Азазель настолько бестактен, чтобы вовремя прийти на собственный праздник?

— Конечно, нет, — поддакнул один из демонов. — Что за нелепая идея!

— Возможно, он, как и весь сброд снаружи, выслеживает Блюму, — продолжал Велиал. — Даже не знаю, кого мне больше жаль — Лилит или бедных глупеньких бесов, которые хотят с ней тягаться.

Компания захихикала.

— Господин Велиал, — встрял в разговор маленький нахальный бесенок, — а до вас дошел слух?

Велиал язвительно улыбнулся.

— До меня доходят все слухи.

Демоны вокруг него понимающе ухмыльнулись.

— Говорят, — продолжал нахальный бесенок, — на кладбище прибыл сам владыка Маммон.

Теперь засмеялся один Велиал. Короткий смешок похож был на укол ледяного ножа.

— Если владыка Маммон изволит почтить нас своим присутствием, уж будь уверен, мы об этом узнаем.

Эта колкость была встречена дружным смехом.

Блюма с трудом пробралась в тесную группку, окружающую Велиала, и тут же поняла: зря она это сделала. Один за другим демоны обращали внимание на Блюму — на ее затрапезную одежду, растрепанные волосы.

Впрочем, эти демоны не отличались от тех, что снаружи. Стоило им отвести от девочки глаза, как она в тот же миг становилась невидимкой.

— К тому же я не могу представить, что здесь может понадобиться Маммону. У Азазеля явное преимущество, а Маммон не склонен вступать в игру, если нет шанса победить.

— Но это правда, милорд, — возразил один из подлипал. — Его недавно видели рядом с кладбищем. В кресле на колесиках.

— Ха! Я верю, что некто видел кого-то напоминающего Маммона, но в последнее время тот если и выезжает из Сокровищницы, то в карете размером с дворец, запряженной слонами. Ему, увы, недостает изысканности и вкуса.

Не успели эти презрительные слова слететь с уст Велиала, как людоед-привратник зычным голосом провозгласил:

— Владыка Маммон, вечно алчущий!

— Не может быть…

Бледное лицо Велиала побагровело.

По шатру прокатился шепоток. Маммона не ждали, а он был могущественным и влиятельным демоном.

Вскоре вся толпа ринулась к человечку в инвалидной коляске. Каждый демон добивался его внимания.

— Нет и еще раз нет! — раздался сквозь шум слабый тенорок. — Я буду счастлив рассмотреть все ваши предложения, но не здесь и не сейчас. Я тут проездом.

Блюма протискивалась, проталкивалась сквозь чудовищно плотную толпу.

— Нет-нет, — говорил голос, — я не могу остаться. Вы должны навестить меня в Сокровищнице. Повторяю, я тут проездом.

Маммон был мал ростом и больше всего напоминал сморщенный желтый лимон. Зубы и очки блестели в рассеянном лунном свете, но Блюма едва их замечала. Ее глаза были прикованы к креслу, в котором восседал Маммон.

Сначала ей показалось, что оно искусно сплетено из ивовых прутьев, потом — что вырезано из кости, так тонок и изящен был узор. Лишь увидев неестественное положение рук, толкающих коляску, она поняла.

Коляска была сделана из ногтей.

Ногти, прорвавшие ткань рукавиц, были тщательно изогнуты в форме сиденья, подлокотников и осей. Чтобы отрастить ногти такой длины, наверняка требовались долгие годы, даже десятилетия.

Блюма не могла поверить, что десять изогнутых ногтей, превратившихся в коляску, успели вырасти у стоявшего за ней мальчика.

И тут она его узнала.

Йегуда-Лейб.

Они виделись только вчера (а это и вправду было вчера?), и он за короткое время как-то умудрился похудеть, побледнеть, осунуться, волосы стали длиннее, глаза запали. Он озирался вокруг — явно что-то искал.

Блюма быстро опустила голову — у нее уже вошло в привычку прятаться от любопытных глаз, чтобы оставаться невидимкой. И устыдилась: Йегуде-Лейбу сейчас хуже, чем ей, а она прибегает к своим уловкам, вместо того чтобы броситься на помощь.

Она вновь подняла глаза, и вина и страх в ее душе расцвели пышным цветом.

Потому что зоркие голубые глаза Йегуды-Лейба смотрели прямо на нее.