Путь домой - Гавриэль Савит

Жабинск

Даже обычная свадьба привлекает самых разнообразных гостей — приходят родные и друзья, любители поесть на дармовщину и досужие зеваки.

Но эта свадьба не была обычной. Кроме традиционных гостей, многие явились в Жабинск лишь для того, чтобы увидеть святого Ребе, деда невесты.

Это были хасиды, его ученики.

Хасид — ничто без своего Ребе, как парус — ничто без ветра и тесто — ничто без печи. Святость Ребе несет в себе частичку души всех и каждого из посвященных, и по этой причине хасид никогда не может быть полностью самим собой вдали от своего Ребе.

Поэтому они и добирались из мест неблизких и вовсе дальних, кто как мог — на поезде, в телеге, на осле, а то и пешком, сбивая ноги, — чтобы быть поближе к святому Ребе. Уж такой благоприятный случай — свадьба; говорили, Ребе сам совершит обряд, протянет свою праведную руку и свяжет свадебным шнуром жениха и невесту, стоящих под хупой.

И это событие нельзя было пропустить.

Их прибывало все больше и больше, пока весь Жабинск не наводнили потертые черные сюртуки и длинные всклокоченные бороды. На улицах и в переулках, на каждом углу, люди не сговариваясь собирались для молитвы, отовсюду доносились тихие речи мистиков и медитативные напевы. Постоялые дворы, трактиры, даже сдаваемые внаем комнаты были набиты до отказа: трое, четверо, а то и пятеро молодых людей делили одну тесную комнатушку. А те, у кого не было возможности найти жилье, с наступлением темноты устраивались на ночлег в любых укрытиях: прямо на рыночной площади — под пустыми прилавками, у коновязи, в загонах для скота. Ешива сделалась временным приютом для собраний: там хасиды отдыхали, молились, пели и засыпали в любом углу. Даже на исходе ночи в ешиве появлялись припозднившиеся паломники, и вновь начинались разговоры, по кругу переходили бутылки, раздавались возгласы «Лехаим!», хасиды хлопали в ладоши и пели ставу Предвечному.

Глубокой ночью повалил снег. Поток пришлых стал иссякать. Бородатые постояльцы ешивы начали клевать носом, и раздраженное шиканье слышалось чаще, чем пение или молитва, — в конце концов, сон есть сон.

Оттого последним бодрствующим хасидам — четверым молодым друзьям, которых звали Фишл, Мендл, Велвл и Рувен, пришлось выйти на воздух. Когда наступила полночь, они стояли на улице — смеялись, болтали, притоптывали от холода.

От православной церкви на холме донесся перезвон колоколов, и хасиды замолчали, прислушиваясь.

Это был долгий и радостный день. Юноши были возбуждены и полны ожиданий, а ходящие по кругу бутылка водки и трубка табаку никак не способствовали трезвости мыслей.

И все же в замирающем звоне колоколов Они расслышали шаги по снегу. И на дороге, ведущей в город, увидели последнего запоздалого путника. Молодого человека в длинном черном плаще. Чернее тьмы, спрятанной в глубине глаз.

— Сюда, путник! — закричал Фишл. — Иди к нам! Темный незнакомец остановился посреди улицы.

Мендл разогнал облачко дыма и, едва ворочая языком, позвал:

— Эй, друг, иди к нам!

— Да-да, присоединяйся, друг! — помахал ему Фишл.

Незнакомец повернул к кружку хасидов.

— Добро пожаловать! — сказал Фишл.

Темный незнакомец уже и позабыл, когда в последний раз кто-то был ему рад. У него защипало в носу, это было странное чувство — печаль не печаль…

Заплетающимся языком Фишл представил друзей:

— Это Рувен, вон тот с трубкой — Мендл, тот, что поет безостановочно, — Велвл, а я Фишл. А тебя как звать?

Четыре пары веселых глаз уставились на незнакомца.

— Это зависит от того, кто спрашивает.

Хасиды расхохотались.

Между тем это была чистая правда: сторож из церкви на холме назвал бы его иначе, чем эти хасиды.

— Ну и хорошо, — отозвался Фишл. — Всем нам иногда хочется убежать от прошлого. Но тебе не о чем тревожиться. Ты среди друзей.

Темный незнакомец знал, что такое друг, но никогда в его присутствии этим словом так щедро не разбрасывались.

— Откуда ты, друг? — спросил Мендл.

Вот опять. Они что, издеваются?

— Я странствую из одного места в другое, но мой дом всегда со мной.

— Вполне тебя понимаю, — кивнул Рувен. — Я сам пару лет провел в странствиях и знаю, что со временем сама дорога становится домом.

Остальные согласно закивали.

— Послушай, друг, — заявил Фишл, — если тебя тяготит что-то из прошлого, если ты в тоске — тебе надо увидеться с Ребе.

— Да, обязательно, — подтвердил Рувен. — Ребе невероятно мудр. А какие чудеса он творит! Я знал паломника, который шел три дня, чтобы вместе с Ребе один раз прочесть таханун, а вернувшись домой, обнаружил: все его куры начали нести яйца с золотыми монетами вместо желтка.

— Это еще что! — перебил его Фишл. — Мой двоюродный брат с женой все никак не могли зачать ребенка. Брат пришел к Ребе. Не успел он и слова вымолвить, как Ребе взглянул на него, начертал стих из псалма, сложил листок и велел положить жене под подушку. И что вы думаете? Через девять месяцев она родила тройню. Тройню!

— Да, Ребе может все это и даже больше, — подтвердил Мендл. — Молясь и размышляя, он преодолевает путь от Жабинска до Небесного Храма меньше чем за час. И все же величайший его дар — подтолкнуть человека к самопознанию. Поговори со святым Ребе хоть пять минут, и ты такое узнаешь о себе самом, что это изменит всю твою жизнь. Со мной именно так и случилось.

Снег заваливал холодные камни, а темного незнакомца одолевали тяжелые мысли.

Он вымотан и обессилен. Что может дать ему Ребе?

— Ты должен с ним увидеться, — сказал Фишл.

— Хорошо бы, — вздохнул Мендл. Он единственный из четверки жил близко от Ребе и нередко его видел. — Но Ребе давно уже не встречается с кем-то наедине.

— Неужели хворает, упаси Господь? — спросил Рувен.

— О нет! Но вы же слышали о кончине его жены Фрумы-Ривки три года назад?

— Я хорошо это помню, — отозвался незнакомец.

— Мы думали, Ребе будет горевать год, ну, может, два, а потом вернется к обычной жизни. Но надежды на это все меньше и меньше. Он уже не появляется на людях, разве что на молитве. Мало ест. После утренней молитвы остается сидеть на том же месте и погружается в долгие размышления, пока не наступает время дневной молитвы. Он худеет и бледнеет, худеет и бледнеет.

На одно мгновенье холодный ночной мрак непосильной тяжестью лег на плечи хасидов.

— Но самые стойкие не расстались с надеждой, — продолжал Мендл. — Утром пятая, младшая внучка Ребе выходит замуж. Священная радость от этого события поможет нам вернуть Ребе. И мы обязаны взращивать эту