Путь домой - Гавриэль Савит

Значит, не сон.

Думай!

Дорога в Жабинск.

Как он очутился на дороге в Жабинск?

Там был другой, глупый мальчик на повозке, и еще ослик. И предупреждение — вот только о чем?

Так дело не пойдет. Ему нужно что-то надежное, какая-то зацепка, ориентир, чтобы вспомнить.

…И внезапно, как свет маяка в темноте, — она.

Блюма, стоящая в проеме двери. Блюма, дочь пекаря. Она дала ему халу, и эта хала до сих пор лежит у него в котомке.

Потому что ему надо было уходить.

Потому что за ним кто-то гнался.

И поймал его.

Вмиг все вернулось — Сокровищница, Маммон, марш Армии мертвецов, холодный лес, превратившийся в кладбище.

Словно сверкающая комета вылетела из темноты и, теплая и мерцающая, приземлилась прямо в карман.

Отец.

Бедный отец.

Грозный отец.

Вот что за чудо ему нужно.

— Сколько еще ехать? — рявкнул древний демон из коляски.

— Недолго, — ответил Йегуда-Лейб.

Он по-прежнему понятия не имел, куда направляется, но кажется, это был правдивый ответ.

— Совсем недолго.

*

Вечером, накануне свадьбы младшей внучки, Ребе рано удалился на отдых. Родители жениха настояли, чтобы пригласить на свадьбу всех-всех-всех. Это было, конечно же, небезопасно в духовном плане, но все же менее опасно, чем отозвать уже сделанное приглашение. В результате Жабинск чуть не лопался от гостей, хасидов, потусторонних существ всех видов и сортов, и даже для Ребе это было слишком.

Представьте, что вы сидите в зале ожидания на людном вокзале. Вокруг вас — сотни разговоров на сотне языков. Звонки. Свистки. Прибывают и отъезжают поезда, громыхая и пыхтя в клубах пара.

А теперь вообразите, что вы музыкант с чрезвычайно тонким слухом. Каждый из этих звуков, каждая пронзительная нота — в стуке двигателей, свисте паровозных гудков, визге колес, тембре голоса пассажиров, не говоря уже о словах и интонациях, — отчетливо слышна, различима и неотвратима.

Нечто подобное и ощущал сейчас Ребе. Каждая душа в городке и даже в пригородах, верящая в чудеса, взывала к Ребе, и он ясно слышал этот безмолвный крик: «Помоги мне!»

Эта какофония изматывала Ребе. Вот он и удалился на отдых сразу после вечерней молитвы.

Надо сказать, Ребе старательно скрывал, что после смерти жены уже три года не может спать. Это усложняло жизнь: бессонница подрывала силы, мешала сосредоточиться. Ребе, однако, скоро понял, что от борьбы с бессонницей устает сильнее, чем от самой бессонницы. Поэтому с наступлением темноты он удалялся в спальню, надевал белый праздничный китл и, накинув талес, погружался в молитвенные размышления.

Раз уж ему не удавалось заснуть, он мог хотя бы на время выйти из тела.

В юности для того, чтобы утишить разум и освободить дух, требовалось время. Теперь, после многолетней практики, все получалось само собой.

Едва Ребе прикрывал глаза, как его душа воспаряла. Он видел самого себя сверху — белое облачение, молитвенное покрывало, длинную седую бороду, а потом — всегда с уколом тоски — свою полупустую спальню. Медленно, как облачко дыма, он продолжал подниматься; он видел весь дом: за дверью спальни на втором этаже клевал носом хасид, готовый прибежать по первому зову, а ниже, в маленьком святилище, покоились в ковчеге свитки Торы. Ребе поднимался все выше и выше, все дальше и дальше, пока очертания городка внизу не таяли в ночном мраке и оставалось лишь сияние множества душ, подобное бескрайнему созвездию свечей. С самой верхней точки своего полета Ребе наблюдал, как исчезают темные промежутки и свет становится Единым.

Чудесное, священное видение!

Но нынче вечером Ребе решил не подниматься так высоко — слишком уж он устал.

Сегодня Жабинск был не таким, как обычно. Много, очень много душ в городе, гораздо больше, чем всегда. Они ютились по углам и комнатушкам, скотным дворам и конюшням, они спали где придется. Один восторженный молодой хасид прикорнул у дверей дома напротив — надеялся, видно, поймать взгляд Ребе.

Но не эти новые огни заставили Ребе прервать молитву и выйти из дому в морозную снежную ночь. Пришлось выйти, потому что он увидел, как в доме внучки скопище серых крадущихся теней гонит ослепительный белый свет в наползающую тьму.

*

— Друзья!

Молодой хасид выскочил из-за угла и побежал по улице к ешиве, выкрикивая на ходу:

— Друзья!

Но хасиды и не подумали прервать танец.

Молодой хасид подбежал к ним.

— Друзья! — выкрикнул он снова.

Пел лишь один из группы — в плаще чернее ночи, чернее тьмы, спрятанной в глубине глаз. Он стоял в центре круга и бил в ладоши; мерные хлопки костлявых ладоней действовали завораживающе. Большая и совершенно пустая бутылка у его ног наполовину ушла под снег.

— Друзья, — выпалил молодой хасид, — Ребе вышел из дому!

Пьяный хасид в центре круга замолчал и устремил на говорящего холодный взгляд. Но с ритма не сбился.

— Ребе? — переспросил он.

Танцоры все так же кружились в вихре танца и притоптывали в ритме его ладоней.

— Да, — подтвердил молодой.

Тут что-то пошло не так.

Ладони темного хасида сбились с ритма — как последние удары сердца, как замирающее тиканье часов.

— Где Ребе? Можешь отвести меня к нему? — язык у темного хасида заплетался.

Танцоры… что-то в их глазах. Что-то безумное. Пугающее.

Молодой хасид осознал, что дышит в том же темном ритме.

Вдох-выдох, вдох-выдох…

Хлопок, еще хлопок…

И внезапно — так же легко, как соскальзывают в сон, — его ноги затанцевали. Раз-два, раз-два…

Было в этом нечто жуткое.

Танец был сладостен, слаще всего на свете. Страшно подумать, что случится, когда он закончится.

Весь мир сосредоточился в хлопках костлявых ладоней.

— Идем, — позвал темный хасид. — Веди нас к святому Ребе.

*

— Лилит? — удивилась Блюма.

Ответ прозвучал тихо, но внятно, словно бледная женщина шептала ей на ухо.

— Иди сюда, — поманила Лилит с дальнего конца проулка.

Проход был длинный и узкий, по краям заваленный снегом, и идти пришлось дольше, чем можно было ожидать.

— Блюма, — спросила Лилит, — что ты тут делаешь?

Услышав свое имя, Блюма вздрогнула, словно ее ткнули сзади в шею холодной железкой.

— Вы позвали, и я пришла.

Лилит нахмурилась.

— Я не звала тебя.

Блюма хотела заспорить, закричать — звала же, точно звала, — но остановилась; если Лилит снова станет отрицать, придется задуматься, кто (или что) еще мог окликнуть ее по имени. А вот над этим задумываться совершенно не хотелось.

— Ты встревожена, — сказала Лилит. — Чем?

Вопрос был настолько глуп, что Блюма просто прошла мимо Лилит, словно та была не более чем досадной помехой.

— Блюма!

Девочка мельком глянула на пустой участок земли,