Путь домой - Гавриэль Савит

Они все танцевали, а ладони все отбивали ритм.

Внезапно певший замолчал и тяжело вздохнул.

— Праведный Ребе, — раздался голос из центра круга. — Помоги мне. Ты должен мне помочь.

Ребе шагнул вперед и, щурясь, стал вглядываться в снежную тьму.

И тут небеса расколола яркая голубая молния, залившая светом всю улицу.

Жабинский Ребе разглядел фигуру в самом центре крута: длинная густая борода чернее ночи, плащ чернее тьмы, спрятанной в глубине глаз.

Ребе мертвых.

*

— Ребе!

С каждой минутой снег валил все гуще и гуще и уже почти завалил Йегуду-Лейба.

— Ребе, мне нужна ваша помощь!

Йегуда-Лейб почти ничего не видел вокруг, улица стала сплошным белым пятном. Куда идти?

— Ребе, ну пожалуйста!

Никто не отвечал.

Осторожно передвигая ноги, мальчик пробирался вперед. До него доносились невнятные голоса — то ли бормотание, то ли пение — и шаги.

— Ребе, — голос Йегуды-Лейба был уже не громче хриплого шепота.

Он ведь точно видел этого святого человека.

Йегуда-Лейб остановился, не зная, в какую сторону двигаться. И теперь расслышал еще какие-то звуки — поближе.

Он обернулся, вглядываясь во тьму. Точно, кто-то совсем близко. Хрипло и резко дышит.

— Кто здесь? — крикнул мальчик в темноту.

На миг все стихло.

И тут же на него накинулся Маммон — яростно рыча, впиваясь зубами и вцепляясь скрюченными пальцами, вскочил ему на спину, опрокинул на землю, впечатал лицом в мокрые, скользкие от снега камни мостовой, рвал волосы, изрыгал ядовитые слова — «мошенник!», «вор!», «я тебе покажу!», «ты мне заплатишь!», Йегуда-Лейб отбивался, лягался, брыкался и все-таки ухитрился сбросить демона, но сияющая бутылочка выскользнула у него из пальцев и покатилась по заснеженной улице, и он вскочил на ноги, бросился за светом во тьму, было ужасно холодно, и Маммон снова подпрыгнул, больно ударил, впился острыми зубами в плечо, Йегуда-Лейб заорал, рванулся, навалился на демона и снова сумел вырваться, свет, свет, он должен добраться до этого света, но теперь и Маммон заметил светящуюся точку и с диким воплем «Мое! Мое!» понесся по заснеженной дороге, протягивая к бутылочке крючковатые пальцы.

Йегуда-Лейб видел его гадкую ухмылку, блестящие черные глаза, в которых отражался свет ушедшего отца.

В нем нарастал гнев.

— А ну убери руки!

Маммон расхохотался.

Йегуда-Лейб перебежал улицу, схватил коротышку за лацканы и стал его колотить о заснеженную землю, а тот упорно твердил «Мое! Мое!». Наконец бутылочка выскользнула из его цепких пальцев. Йегуда-Лейб отшвырнул демона в сторону и потянулся за бутылочкой, но Маммон тотчас же оказался у него на спине, между лопаток, надавил всей своей тяжестью, больно заломил за спину руку и ткнул лицом в снег.

— Не получишь! — завопил он. — Это не твое, мерзкий воришка!

Йегуде-Лейбу никак не удавалось сбросить демона, ни в какую не мог он дотянуться до света. Казалось, рука сейчас сломается. Он отчаянно выкрикнул:

— Ребе, Ребе, ну пожалуйста!

И тут он увидел ее — свою рукавицу. На снегу, там, где он ее уронил, совсем рядом, скомканную, грязную, затоптанную. Рукавицу с солью.

Маммон со смехом выкручивал ему руку и одновременно тянулся за светящейся бутылочкой, не замечая, что Йегуда-Лейб свободной рукой шарит в снегу.

Последним судорожным усилием Йегуда-Лейб сбросил демона на землю и щедро обсыпал его голову соляным градом.

Время словно замерло.

Маммон зашипел, потом задымился. Там, куда попадала соль, появлялись горелые пятна. Катаясь по снегу и пытаясь закрыть лицо, он с душераздирающим визгом откатился назад, в снежную ночь. И исчез — забрав с собой и ужас, и ярость.

Йегуда-Лейб времени не терял. Свет вмиг оказался в его руках, и он снова громко взмолился:

— Ребе!

*

Падал неслышный снег, и Темный Вестник приблизился к Жабинскому Ребе. А вокруг них медленно кружили в танце хасиды.

— Святой Ребе, — вздохнул Вестник, — о святой Ребе! Они подарили мне новую, жестокую скорбь.

— Кто? — спросил Жабинский Ребе.

— Твои хасиды. Они мне обрадовались. Они назвали меня другом. И только я знаю, как сильно они ошибаются.

— Откуда? — нахмурился Ребе.

— Что-что? — Вестник потряс головой, словно хотел, чтобы вопрос вывалился у него из уха.

— Откуда ты знаешь, что они ошибаются?

— Знаю, и все.

— Откуда? — еще сильнее нахмурился Ребе.

Издалека донесся отчаянный мальчишеский крик, и Ребе обернулся.

Где-то там, за кругом танцующих, за стеной падающего снега, был виден яркий свет.

— Я тебе скажу, — заговорит Темный Вестник, и Ребе снова повернулся к нему. — Я прихожу к каждому — мужчине, женщине, ребенку, — когда наступает его время. Иногда страждущие рады моему приходу, но, когда уже пора посмотреть мне в лицо, никто из них, ни один, не называет меня другом.

Ребе прищелкнул языком и покачал головой.

— Ты все-таки бестолков, друг мой.

И снова послышался душераздирающий вопль. Ребе резко обернулся. Там, в темноте, кому-то угрожает опасность — кто-то зовет на помощь.

— Научи меня, Ребе, — сказал Вестник. — Научи, и я не буду бестолков. Эта скорбь невыносима.

— Не могу, — покачал головой Ребе, — нет времени. Но пойми: для дружбы нужны двое. И отказаться пожать протянутую руку только потому, что когда-нибудь потом она исчезнет, так же глупо, как отказаться от ужина только потому, что когда-нибудь потом тарелка будет пуста. Ничто не вечно на свете. Даже ты.

— Что же мне делать?

Ребе открыл было рот, чтобы ответить, но за спиной у него снова прорезал ночь голос Йегуды-Лейба:

— Ребе!

Вот оно что! Мерцающий свет во тьме. В нем нуждаются.

Но Темный Вестник тоже в нем нуждается.

И когда Ребе повернулся, чтобы уйти, Смерть протянула к нему свои костлявые пальцы.

Ни один человек, даже самый праведный, не может остаться в живых, если к нему прикоснулась рука Смерти.

Стоило костлявым ладоням перестать отбивать ритм, стоило им потянуться к Ребе, как танец прекратился сам собой.

Словно очнувшись от ночного кошмара, пятеро одурманенных хасидов хлопали глазами в снежной тьме.

И представшая перед ними картина была ужасна.

Среди них стояла Смерть, древняя, в лохмотьях, и в отчаянии протягивала тонкие крючковатые пальцы к их святому Ребе. А Ребе отвернулся и с озабоченным видом смотрел в другую сторону, готовый броситься на помощь.

Растерянные хасиды хором вскрикнули в ужасе, пытаясь предостеречь Ребе.

Слишком поздно.

Длинные пальцы Смерти уже ухватили край молитвенного покрывала Ребе, и тот упал.

До этой минуты ветер, в знак уважения к праведному Ребе, всегда обтекал его с обеих сторон, но теперь, словно в великой скорби, с ужасной силой задул по всему Жабинску и, когда пятеро хасидов бросились подхватить своего Ребе, вихрем пронесся мимо них.

Смерч промчался,