Личный паноптикум - Евгения Викторовна Якушина

– Записка осталась? – снова задал вопрос Руднев.

– Нет, ну что вы! Я таких записок не оставляю, сжигаю сразу. Вдруг кто найдет, и тогда репутация их яснословия пострадает!

– И визитку сожгли? – впервые с начала разговора подал голос Белецкий.

– Нет, визитку оставил, но, видимо, потерял…

– Эта? – Дмитрий Николаевич протянул Иннокентию Федоровичу вынутый из кармана картонный прямоугольник.

– Да, – обрадовался тот. – А где вы ее взяли?

– В вашем кабинете, – ответил Руднев и передал визитную карточку надворному советнику.

На несколько секунд воцарилось молчание, воспользовавшись которым, Савушкин поднял голову от протокола и глянул в сторону чиновника особых поручений в тщетной надежде разглядеть, что же там такое написано на визитке. Естественно, увидеть он ничего не смог, зато, к немалому своему изумлению, заметил, как Анатолий Витальевич, переменившись в лице, скрестил взгляд с консультантом, будто играя в переглядки. Потом надворный советник нахмурился, сердито взглянул на отвлекшегося от своих обязанностей Савушкина и строго приказал свидетелю:

– Дальше рассказывайте!

– Так я и рассказываю… В записке той значилось, что к нам на сеанс должны прийти вы, Дмитрий Николаевич… Что вам нужно заморочить голову так, чтобы вы уж и во всякие чудеса были готовы поверить, а после подстроить, чтобы вы отправились к церкви Симеона Столпника, где вас должен был ожидать сюрприз. Заказчик просил все это сделать шутейно, вроде как очень порадовать вас хотел… Сперва-то, ясное дело, я и думать про розыгрыш не смел. Ведь такое горе у их яснословия, а вы еще и расследование ведете. А потом жадность меня обуяла, больно деньги хорошие заказчик посулил… И еще подумал, может, шутка эта отвадит вас от пифии… Забоялся я, что вы заодно с убийством невзначай разоблачите и наши маленькие… хитрости.

– Аферы, – безапелляционно поправил сыщик, и Савушкин даже счел необходимым подчеркнуть это слово в протоколе двумя чертами.

– Ну что вы, право, господин надворный советник! Я же все как на духу, – заканючил Золотцев.

Терентьев снова жестко приказал ему продолжать, и тот снова зачастил:

– Для розыгрыша я пригласил… Девицу… Такую… Особую… Актрису… Ну, почти…

– Проститутку? – устав от невнятного мямленья, в лоб спросил надворный советник.

– Д-да… Она живые статуи изображает… Пикантность такая… Для просвещенных господ… Пигмалион и Галатея… Понимаете?.. Я уверен был, что их яснословие вас, Дмитрий Николаевич, на ужин пригласит. Вы в ее вкусе мужчина… Ой, простите!.. В общем, я такое придумал… У их яснословия в приемной зале пять светильников в виде золотых женских фигур. Один я заменил на позолоченную живую женщину. Если бы все пошло, как должно, она бы стала украдкой от их яснословия шевелиться и позы менять, так, чтобы вы, Дмитрий Николаевич, заметили и заинтригованы бы оказались. А после бы, как бы вы на улицу-то вышли, она бы вас и к церкви должна была отвести.

– Нет, Золотцев, вы точно не в себе! – воскликнул сыщик. – Это как же вы себе представляли, что золотая баба в чем мать родила станет по Поварской фланировать?

– Естественно, по улице бы она не нагая шла, – возмутился фамильяр, – а в шалях! Но с золотым лицом.

– Шахерезада! – загадочно произнес Белецкий, переглянувшись с Рудневым.

Эту реплику Савушкин, припомнив давешнюю сентенцию насчет молящегося дурака, решил не записывать. И без того протокол у него получался какой-то безумный.

– Но все пошло не так! – меж тем сокрушался, очевидно, умалишенный свидетель. – Их яснословие заснули. Шлюх… То есть Галатея растерялась и перепугалась. Из залы вслед за вами выскочила. Насилу я ее перехватил и выдворить незаметно успел. И тогда же мне пришла идея, как все-таки вас в церковный сад выманить. Велел я Калисто, служанке ее яснословия, надеть господское платье и помелькать в нем перед вами… – Золотцев умоляюще сложил руки перед Анатолием Витальевичем. – Вы уж выпустите ее, господин надворный советник! Она ж ничего дурного-то не сделала!.. – Фамильяр снова поворотился к Рудневу. – А дальше вы, Дмитрий Николаевич, и сами все лучше меня знаете. Калисто вас в назначенное место привела, поверещала там для интриги… Она мне после сказала, что для вас там фейерверк был устроен. Стало быть, вас и впрямь порадовали?

– Не то слово! – буркнул Белецкий.

– Ох! Вот в этом-то и беда! – как всегда, не уловивший сарказма Золотцев сокрушенно схватился за голову.

– В чем беда? – уточнил Руднев. – Объясните же наконец, Иннокентий Федорович! Я, признаться, так и не понял, из-за чего вы тут у меня в ногах валяться пытались.

Подбородок у фамильяра заходил, и глаза вновь наполнились слезами.

– Подставил я вас, Дмитрий Николаевич! Шуткой своей беду накликал! – проговорил он, скорбно подвывая. – Разгневался оракул за вашу неуместную радость. Оскорбился, видать, тому, что непочтительно это, когда у его пифии горе. Так осерчал, что проклял вас за это! Через пифию нынче так прямо и изрек, и имя ваше назвал…

Глава 10

– Это тоже записывать? – в повисшей тишине вопрос Савушкина даже для него самого прозвучал столь неуместно, что он испуганно вжал голову в плечи.

– Пишите! – рявкнул Анатолий Витальевич. – Рука, чай, не отсохнет, а бумага стерпит!

Разъяснив помощнику, чиновник особых поручений неожиданно терпеливо обратился к фамильяру:

– Любезнейший, Иннокентий Федорович, позвольте, я вам кое-что растолкую. Я веду дознание по делу об убийстве… Убийстве, понимаете?.. И до ваших махинаций и фокусов с предсказаниями мне, по чести сказать, дела нету. Скажу более, ежели из-за этих шалостей никто не пострадал и жалоб на вас не поступало, так по букве закона это и преступлением считаться не может. Но, с другой стороны, всякое утаивание вами фактов или искажение оных в отношении ведомого мною расследования – преступление крайне серьезное, приравниваемое, по сути, к пособничеству в убийстве… Понятно вам?.. Я это все к тому говорю, чтобы вы уяснили для себя, что в ваших интересах прекратить сочинять сказки об оракулах и пифиях и рассказать, как оно все взаправду было.

Золотцев растерянно уставился на надворного советника и перестал всхлипывать.

– Так я же, ваше высокоблагородие, все как есть и рассказал! – проговорил он ошарашенно.

– Анатолий Витальевич, позвольте мне задать несколько вопросов господину Золотцеву? – попросил Руднев.

– Извольте, – сыщик досадливо махнул рукой и откинулся на спинку стула, всем своим видом давая понять, что ему нестерпимо жалко времени, потраченного на то ли полоумного, то ли уж слишком хитрого свидетеля.

В отличие от него, Руднев, напротив, вдруг начал проявлять к беседе сосредоточенный интерес.

– Иннокентий Федорович, – заговорил он с чрезвычайной