Личный паноптикум - Евгения Викторовна Якушина

– Лучшей кандидатурой на эту роль мне видится Золотцев, – высказался Белецкий. – Он сам признался, что приносил и открывал бутылку. Да и поменять ее потом для него не представляло труда.

– Нет, Белецкий, – возразил Дмитрий Николаевич. – Участие Золотцева как раз менее всего вероятно. Если история с мнимым розыгрышем правда – а все говорит в пользу этого – то он бы точно не стал подсыпать снотворное в вино, которое вполне мог выпить и я. Ему важно было отвести меня в условленное место, а, глотнув барбитала, я бы уже никуда не дошел, и тогда бы его предприятие сорвалось.

– Это дело расползается, как квашня у нерадивой хозяйки, – мрачно проворчал Терентьев. – И чем дальше, тем хуже.

Савушкин с мнением начальства был категорически не согласен. На его взгляд, дело как раз приобретало все большую ясность и определенность, и от этого просветления, а пуще – от того, что посетило оно лишь его, Савелию Галактионовичу делалось волнительно и радостно. Он, конечно, понимал, что этой версии пока что не хватает доказательной базы, и поэтому распространяться о ней преждевременно, но был уверен, что и за доказательствами дело не станет.

Опасаясь, что ликование его будет очевидно спутникам, младший делопроизводитель уткнулся в свои записи и принялся составлять порученный ему список ледников.

Глава 11

Александровский Летний театр располагался в глубине Нескучного сада, немного в стороне от основных аллей, дабы ничто не отвлекало зрителей от происходившего на сцене действа, будь то комедия или трагедия.

То, что творилось в театре в тот момент, когда туда прибыл чиновник особых поручений московского сыска со своими спутниками, до трагедии не дотягивало, но уж точно представляло собой драму, главными действующими лицами которой был импресарио благотворительного театра Сергей Александрович Толбухин и режиссер Альберт Романович Версальский. На вторых ролях были костюмер и осветитель, а в качестве статистов выступали мастеровые, устанавливающие декорации.

Импресарио, обрюзгший крупный мужчина, в ярко-лиловом пиджаке, узких полосатых брюках и при галстуке канареечного цвета, величественно восседал на ящике с реквизитом и лениво обмахивался широкополой соломенной шляпой. Над ним стоял режиссер, высокий, долговязый, с тусклым кислым лицом, одетый в чрезвычайно строгий черный костюм, делавший его похожим более на гробовщика, чем на руководителя театра.

– Сергей Александрович, это недопустимо! Это преступно! Вы слышите меня?.. Я говорю, что ваша безалаберность преступна! – возмущенно шипел Альберт Романович. – До спектакля меньше двенадцати часов, а у вас тут конь не валялся.

– Ох, Алберт! Альберт! Теперь вам, старина, еще и коня подавай! – с вальяжной улыбкой отвечал Толбухин. – Мало вам того, что третьего дня мне пришлось перевернуть всю Первопрестольную в поисках говорящего зеленого попугая. Ну вот скажите мне, маэстро, где у Пушкина про попугая сказано, а?

Сергей Александрович говорил с каким-то нарочитым гнусавым акцентом, про который время от времени забывал, переходя на чистую русскую речь с окающим рязанским выговором.

– Не уходите от темы! – потребовал Версальский. – Тем более, что я не обязан объяснять вам свой режиссерский замысел! А вот от вас, любезнейший, я требую отчета, почему костюмы перевозились не в сундуках? Вы только посмотрите, в каком они виде! Désastre! (фр. Катастрофа!) Их же от пыли не отчистить!

– Да полно тебе, друг мой Альберт! – отмахнулся импресарио. – Этого не будет видно в свете ламп!

– Конечно, не будет! – язвительно поддержал режиссер. – Потому что лампы не станут гореть без масла, о котором вы тоже не позаботились!

– Ну что вы опять начинаете! – поморщился Толбухин. – Мы это уже обсуждали, и вы согласились, что со свечами будет гораздо атмосфернее. А свечей у нас в избытке.

– Ясное дело, я согласился! – Альберт Романович сделал вялое движение руками, очевидно, означавшее, что он ими всплеснул. – Что мне еще оставалось делать?!

– Вы согласились!..

– Я смирился! Но вот с чем я совсем не готов мириться, Сергей Александрович, так это с отсутствием декораций! – на последнем слове шипящий голос режиссера внезапно взвился визгливой нотой, и его собеседник дернулся от неожиданности.

– Тьфу на вас, господин Версальский! – досадливо произнес он. – Вы как зубная боль! Спасения от вас никакого нет! Что вы бьете истерику? Вон же, ставят ваши декорации! Чем вы недовольны?

В этом месте препирательство театральных светил было прервано появлением двух чиновников сыскного управления в сопровождении консультанта и его напарника.

Терентьев представил всех и обозначил цель их визита, ограничив описание происшествия в Мочаловском доме убийством блаженного нищего.

– Это все, безусловно, ужасно, – бесцветно ответил Версальский, нетерпеливо посматривая на сцену, где мастеровые без особого запала возились с декорациями. – Но, право, господин надворный советник, я не понимаю, чем мы тут можем помочь? Никого из нашей труппы не было в Москве уже три недели.

– А кто все это время присматривал за вашей штаб-квартирой? – уточнил Терентьев.

– Никто, – режиссер недоуменно поднял брови. – Зачем бы это было нужно? Ничего, кроме старых декораций и костюмов, там не было. Да и само здание на храмовой территории расположено, там обычно тихо и немноголюдно.

– То, что дом три недели пустует, кто мог знать? – продолжал расспрашивать Анатолий Витальевич.

– Да кто угодно! Об этом в газетах писали, – квелое выражение лица Альберта Романовича постепенно приобретало оттенок нетерпения и раздражения. – Господа, мы, правда, вряд ли можем быть полезны для вашего разбирательства. Вы только напрасно тратите свое время, да и наше, признаться, тоже. У нас вечером спектакль, и до его начала еще непочатый край работы!

На всем протяжении этого разговора импресарио хранил безразличное молчание и буравил Руднева лениво-нагловатым взглядом. Внезапно он хлопнул себя по колену и, тыкнув в сторону Дмитрия Николаевича толстым волосатым пальцем, возбужденно воскликнул:

– Я вас знаю! Вы тот самый Руднев! Ведь так?

– Простите, сударь, но я не имею понятия, какого Руднева вы имеете в виду, – неприязненно отозвался Дмитрий Николаевич.

– Художника, разумеется! – Сергей Александрович нахлобучил на голову шляпу, вскочил и протянул Рудневу руку.

Дмитрий Николаевич сдержанно пожал медвежью лапу господина Толбухина, а импресарио тем временем продолжал гнусавить.

– Я давно хотел встретиться с вами и предложить вам одно дельце, – Сергей Александрович азартно потер руки. – Мы с Версальским, видите ли, задумали поставить пьесу по произведениям Адама де Ла-Аля6. Этакая современная фантазия на тему идиллических пасторалей тринадцатого века. Очень свежо! Публика будет рыдать от восторга! А то весь этот мхатовский реализм всем уж оскомину набил! Вон, даже зануда-Версальский со мной согласен. Правда, друг-Альберт?.. Короче, идея восхитительная,