Личный паноптикум - Евгения Викторовна Якушина

– Собственно, это все, что мне удалось узнать, – заявил он. – Господин Безжалостный – журналист внештатный. В редакции он ни разу не появлялся, статьи свои посылал почтой. За гонорарами тоже не являлся, ему направляли чеки до востребования.

– В редакции как-то объясняют такую эксцентричную таинственность?

– Говорят, либо цену себе набивал, либо – запойный… Думаю, нужно эту ниточку Анатолию Витальевичу передавать. Нам журналиста этого без настоящего имени и адреса не найти. Его ведь может и в принципе не существовать. Например, придумал для себя какой-нибудь младший из младших редакторов вторую личину и строчит себе статейки. Кабы в редакции знали, кто автор, платили бы за них гроши, а так гонорары вполне себе.

– Интересная мысль, – усмехнулся Дмитрий Николаевич и показал Белецкому нарисованный со слов Золотцева портрет. – Такого среди младших редакторов не видел? Он про пифию статью писал.

Белецкий ответил отрицательно.

– Нужно будет в театре показать, – заметил он, – если этот же человек и там был, совпадение подозрительное. Как думаете, может, воспользоваться приглашением на премьеру?

Белецкий протянул Дмитрию Николаевичу программку с росчерком Толбухина.

Руднев фыркнул, его вкусы в драматургии были крайне консервативны.

– Нечего нам ждать до вечера, – заявил он. – Поедем сейчас.

– Это будет неприлично, дважды приехать, а на спектакль не пойти, – заметил Белецкий.

Щепетильность его, как отлично было известно Дмитрию Николаевичу, объяснялась не только хорошими манерами, но и значительным интересом к новаторскому театральному искусству.

– Белецкий, не поеду я на этот дивертисмент, – уперся Руднев. – Но я абсолютно не против, если ты съездишь без меня. А еще лучше, на пару со своей предприимчивой вдовой. В приглашении же значатся две персоны?

Дмитрий Николаевич раскрыл программку, чтобы убедиться насчет количества приглашенных, и внезапно замер. Взгляд его сделался рассеянным и отстраненным.

– Белецкий, у нас есть клавир «Пиковой дамы»?

– Есть, – уверенно ответил Белецкий, который ко всему прочему был хранителем обширной и ценной библиотеки семьи Рудневых.

– Мне нужна ария Полины. Найди мне ее, срочно!

Спустя несколько минут Дмитрий Николаевич торопливо листал ноты.

– Как же я сразу-то не вспомнил! – воскликнул он и зачитал:

Подруги милые, подруги милые,

В беспечности игривой,

Под плясовой напев вы резвитесь в лугах.

И я, как вы, жила в Аркадии счастливой…10

Лицо Руднева сделалось жестким.

– Белецкий, едем немедленно в театр. Если я правильно понял его подсказку, одной из актрис грозит смертельная опасность.

В Александровском летнем театре творилось безумие. Продюсер, режиссер и группа актеров галдели и суетились. Растерянность и отчаяние буквально витали в воздухе. Единственный, кто во всем этом бедламе сохранял невозмутимое спокойствие, был городовой, которого Руднев попросил прислать к театру, когда пытался вызвонить и предупредить Терентьева. Чиновника особых поручений в конторе не оказалось, и дежурный обещался в кратчайший срок найти Анатолия Витальевича и передать ему сообщения Руднева.

– Господа, если вы пришли снова задавать вопросы про трагедию в Мочаловском доме, то вы совсем не вовремя! – накинулся на Руднева Версальский.

Режиссер был в крайней степени нервного возбуждения, того гляди готового перерасти в истерику. Лицо его дергалось, руки, в которых он зачем-то тискал сценарий, дрожали.

– Альберт Романович, – резко и властно потребовал Руднев. – Мне нужно видеть госпожу Элеонору Янтарную, которая исполняет у вас арию Полины.

– Вы издеваетесь?! – взвыл Версальский и схватился за голову.

– Где она? – упорствовал Дмитрий Николаевич.

– Мы бы тоже хотели это знать! – взревел подскочивший к Рудневу импресарио.

Состояние Сергей Александрович выглядело еще более удручающим, чем у его театрального соратника. Вены на одутловатой шее Толбухина вздулись, по багровому лицу градом катил пот. Казалось, что его прямо сейчас хватит апоплексический удар.

– Что произошло? – спросил Руднев, у которого уже сосало под ложечкой от мучительного предчувствия, что они опоздали.

– Произошла катастрофа! – возопил Альберт Романович. – Истинная катастрофа! Мой спектакль! Мой гениальный спектакль! Премьера! Она сорвана! Я уничтожен!

– Замолчите! – рявкнул Дмитрий Николаевич. – Боюсь, произошла куда большая катастрофа!

– Возможно, случилось убийство! – ровно и бесстрастно произнес Белецкий.

Актеры и их предводители, потрясенные этим сообщением, а еще пуще спокойным тоном, которым оно было объявлено, замерли и онемели.

– Теперь продолжайте, Дмитрий Николаевич, – добившись тишины, Белецкий привычно уступил Рудневу главную роль.

– Сергей Александрович, – Руднев обратился к Толбухину, так как тот, невзирая ни на что, производил впечатление наиболее вменяемого среди всей взбаламученной театральной братии, – что у вас произошло? Где госпожа Янтарная?

– Она не явилась, и мы не можем ее найти… – упавшим голосом ответил импресарио, а после едва не шепотом переспросил: – Что вы сказали про убийство, господа?

– Эта истеричная дура сорвала мою премьеру! – выкрикнул Версальский, которому творческая трагедия настолько застила все, что сообщение про убийство, потрясшее его в первый момент, как и всех остальных, теперь уже полностью забылось.

– Заткнись, Альберт! – взревел импресарио. – Пропади она пропадом, твоя премьера! И ты вместе с ней!

– Господа! – снова повысил голос Дмитрий Николаевич. – Прекратите препирательства и отвечайте на мои вопросы! Как давно она пропала? Где она живет? Кто и когда видел ее в последний раз?

Из толпы актеров выступила пожилая дородная актриса в кружевном пеньюаре и старомодном чепце, по всей видимости, исполняющая роль графини.

– Эллочка со мной в одной комнате квартировалась. Так еще позапрошлым вечером она, душенька, упорхнула не иначе как к поклоннику и больше не приходила.

– Труппа проживала в гостевом доме Потапова на Донском проезде, – пояснил Сергей Александрович.

– Я так думаю, сударь, она с кавалером сбежала, – заговорщицки закончила свою мысль «графиня».

– Ой-таки и прямо с кавалером! – взвизгнула еще одна актриса, ангельская внешность которой неприятно контрастировала с хабальным выражением лица. – Кому эта курва нужна?! Она просто спектакль решила сорвать, стерва такая! Потому как с самого начала от зависти пухла, что я играю Лизу, а она только Полину. Да и Полину-то этой бездарности дали из жалости!

– Вещи Элеонора с собой взяла? – спросил Руднев, уж более и не пытаясь пресекать артистические перепалки.

– Нет, – важно ответствовала «графиня», преисполненная гордости от осознания свой внезапной значимости. – А чего ей их брать-то?! На что ей штопанные панталоны, когда поклонник ее человек при деньгах…

– Вы этого поклонника видели? – уточнил Дмитрий Николаевич.

Вульгарная «Лиза» грубо расхохоталась, и Толбухин сердито на нее цыкнул.

– Видеть не видела, – призналась «графиня», – но он ей такие букеты слал… Сразу видно, человек с обхождением! Вот, помню, в 1867 у меня тоже был…

– Сударыня, – перебил Руднев, – когда именно ушла госпожа Янтарная?

– Так незадолго до грозы. Я ей еще, душеньке, сказала: «Эллочка, – говорю, – ты непременно под дождь попадешь!» А она рассмеялась только весело так и