Личный паноптикум - Евгения Викторовна Якушина

господин, проживающий в особняке на Пречистенке и имеющий чин пятого класса, да еще и придворный, может позволить себе рисовать эдакое бесстыдство. Но что еще более потрясло Савушкина, так это высказанная надворным советником оценка такого, с позволения сказать, творчества. Впрочем, это Савелий Галактионович тут же объяснил для себя несомненной корректностью Анатолия Витальевича и его дружеским расположением к консультанту.

Руднев тем временем оправился от потрясения и подошел к картине.

– Это какое-то послание для меня, – глухо сказал он, – но я не понимаю…

Он с трудом оторвал взгляд от своего творения и огляделся.

– «Аркадские пастухи», как я и предполагал? – спросил он уже сдержанно и деловито.

– Однозначно, – подтвердил Белецкий.

– Что трупы?

– Два тела – молодые мужчины – из морга, – отчитался Дягелев. – Женщина и мужчина средних лет задушены. Женщина похожа на актрису с фотографии. Естественно, требуется опознание, но думаю, это она. Если вас это успокоит, Дмитрий Николаевич, смерть их произошла более суток назад, так что даже если бы вы вчера сразу догадались про жертву, спасти бы вам ее не удалось. Точнее по времени убийства пока не скажу. Их хранили в холоде и вынули оттуда не так давно. Трупы не до конца оттаяли… Тело актрисы аккуратно убрано. Тело убитого мужчины тоже обмыто, но особо им не занимались. Его развитая мускулатура и мозоли на руках свидетельствуют о том, что на жизнь он зарабатывал тяжелым физическим трудом.

– Интересно, кто он? – спросил Белецкий.

– Я думаю, это Прокопыч, которого сторож поминал, – ответил Руднев. – Убийца убирает свидетелей. Помните, проститутку на первом месте убийства? Вы, Анатолий Витальевич, еще сказали, что она при извозчиках работала и к клиентам подсаживалась. Вероятно, эта несчастная подсела к убийце, когда он намеревался опоить извозчика и похитить коляску.

Дмитрий Николаевич снова подошел к картине и принялся разглядывать ее так, словно впервые видел.

– Что?.. Что он хочет мне сказать? – иступленно пробормотал Руднев.

Терентьев заглянул ему через плечо и неожиданно высказался.

– А змей здесь совсем другой.

– В каком смысле «другой»? – живо переспросил Дмитрий Николаевич.

– Ну, я так понимаю, тот карандашный рисунок, что у Филиппа Ивановича в кабинете висит, он же с этой картины нарисован? Так вот там змей совсем другой, – пояснил свою мысль надворный советник, – на вас, Филипп Иванович, чрезвычайно похож.

Дягелев фыркнул.

– Это у нашего Дмитрия Николаевича такое чувство юмора замечательное, – проворчал доктор. – Он мне тот рисунок на юбилей подарил. Сказал, что я такой же мудрый, как змей, и наделил лукавого моими чертами. Я потом еще…

– Так, может, он и намекает на морг? – перебил Руднев почтенного эскулапа. – На судебный морг!

– Дмитрий Николаевич, это невозможно! – возразил Белецкий. – Откуда ему знать про тот рисунок?

– А откуда он знает все остальное? Едемте! Если я ошибаюсь, мы ничего не потеряем! Других идей у меня нет. И у вас, как я понимаю, тоже.

Глава 14

– И что вы надеетесь найти в моем морге? – в который раз с нескрываемым возмущением спросил Руднева Филипп Иванович.

Отношение Дягелева к его минорному царству было таким же ревностным, как у Дмитрия Николаевича к его мастерской, в которую без дозволения никому не разрешалось входить.

– Филипп Иванович, сам я там точно ничего искать не стану, – заверил Руднев, – предоставлю эту возможность вам.

– И на том спасибо! – съязвил патологоанатом. – Что же я должен искать?

– Понятия не имею, – ответил Дмитрий Николаевич. – Боюсь, мы узнаем это, только когда найдем.

– Вы понимаете, милостивый государь, что морг – это вам не каретный сарай, не галерея. Короче говоря, не проходной двор! – горячился Дягелев. – У меня там случайных посетителей не бывает!

– Филипп Иванович, полно у вас там посетителей, – возразил Руднев. – Сколько к вам на опознание приезжают? А студенты ваши? Судебные. Полицейские. Да мало ли!

– Может, и не мало, – не собирался сдаваться доктор, – но хельхеймовский вернисаж у меня там точно развернуть не получится!

– Так у вас, Филипп Иванович, там и без того Дантово чистилище, – ввернул Терентьев, уставший от препирательств, которые длились всю дорогу от Ордынки. – Но, должен признаться, Дмитрий Николаевич, хоть я и согласился поехать по вашему настоянию проверять судебный морг, ваша идея с копией картины кажется мне, мягко говоря, зыбкой. Я все-таки думаю, что он вашу «Еву» выставил просто, чтобы вас задеть, а не для намеков там каких-то.

– Дело не только в картине, – продолжал настаивать Руднев, – в галереи обнаружилось всего лишь два ящика, а сторож из ледника говорил, что его пресловутый Степан помимо статуи еще два на подводу погрузил, значит, всего ящиков должно было быть три. Куда делся третий? Очевидно, остался при убийце. Тогда вопрос: зачем он ему? Самое очевидное предположение, для того чтобы еще куда-то или откуда-то трупы перевозить.

– Это вы, молодой человек, намекаете, что в моем морге с телами может иметь место пересортица?! – задохнулся от возмущения Филипп Иванович.

– А что, если дело не в морге, а в самом рисунке? – вмешался молчавший до того Белецкий. – Может, в нем кроется следующая подсказка?

– Эта картинка уж четыре года висит на стене, – всплеснул руками Дягелев. – С чего там вдруг оказаться подсказке?

Дальнейшая беседа продолжалась в том же духе, пока наконец экипаж не вкатился в огороженный кованым забором глухой заросший сквер, в глубине которого виднелось вытянутое одноэтажное здание судебного морга, окрашенное в унылый грязновато-охровый цвет. Коляска подъехала к крыльцу и остановилась.

– Здесь подождете? – ядовито спросил Филипп Иванович притихшего Руднева.

– Нет! – резко ответил тот. – С вами пойду.

– Я могу принести вам рисунок сюда, – предложил Белецкий.

– Я должен увидеть его как есть, в интерьере, – упрямо отозвался Дмитрий Николаевич.

– Asinus asinorum in saecula saeculorum (лат. Осел из ослов во веки веков), – проворчал Дягелев.

Кабинет доктора был невелик, и пятеро вошедших – Руднев, Белецкий, Терентьев, Савушкин и сам Дягелев – забили его до предела.

Изумленный визитом такого многочисленного общества ассистент Филиппа Ивановича, вполне еще молодой человек невзрачной внешности и немного прихрамывающий, растерянно замер, держа в руках внушительную стопку папок.

– Оставьте это, голубчик, – брюзгливо повелел Филипп Иванович, кивнув на папки. – Возьмите реестр. Должно сверить, все ли тела на месте. Идите, я догоню вас.

Он снял пиджак и аккуратно повесил на вешалку, а вместо него надел халат.

– Ну-с, милостивый государь, – покосился он на Руднева. – Вон ваш рисунок во всем, как вы изволили выразиться, интерьере… Уже разгадали шараду?

Дмитрий Николаевич гадать шарады, очевидно, был не в состоянии. Покуда им двигали эмоции и дух противоречия, он держался бойко, неглижируя характер учреждения, в котором находился. Но