Личный паноптикум - Евгения Викторовна Якушина

получился такой список: в какой-то степени разбирается в европейской живописи эпохи Возрождения, знает древнеримскую мифологию, обладает художественным чутьем, возможно, имеет отношение к миру искусства…

– Это-то вы с чего взяли?

Руднев пододвинул Белецкому стопку фотографий.

– Это с двух первых мест преступления. Обрати внимание на композицию, на то, как тени падают.

– Тени-то заслуга Старина, он же снимал.

– Да, но Вениамин Юрьевич не добился бы такого эффекта, если бы изначально он не был бы заложен. Старин и сам мне про освещение говорил. И это добавляет еще один пункт в наш список: у убийцы должны быть специальные светильники, как, например, для сцены используют.

– Пока что по вашей ведомости у нас полоумный искусствовед выходит.

– Подожди! Есть еще кое-что характерное… У него достаточно сильные руки, чтобы задушить человека. Он либо был знаком со всеми жертвами, либо чем-то вызывает доверие у незнакомых людей, что вероятнее. Только так можно объяснить тот факт, что жертвы позволяют ему напасть на себя, глядя в лицо. И еще одно, чему я пока совсем не могу найти объяснение, он зачем-то тщательно убирает тела.

– Я бы отнес этот факт все к тому же обостренному чувству прекрасного, если так можно выразиться.

– Возможно. Теперь более конкретные факты, имеющие прямое отношение ко мне: он знает про шрамы, знает мои картины настолько, что вполне убедительно подделывает мою подпись…

Дмитрий Николаевич запнулся, а потом произнес торопливо и глухо:

– Возможно, он знает про те события, что унесли жизни моей матери и сестры.

– Дмитрий Николаевич, – голос Белецкого звучал, как обычно, спокойно, хотя в глазах промелькнула тревога. – Все это, разве что кроме последнего, немудрено узнать. Да даже и трагедия та секретом не является. При желании и ее раскопать можно. Так что три этих пункта ничего не проясняют… Меня вот больше занимает вопрос, откуда этот тип узнал про рисунок в кабинете Дягелева? Получается, он там бывал.

– Или ему рассказали… – предположил Руднев. – В любом случае, список таких людей слишком обширен и неопределёнен. Я думаю, что сейчас у нас есть только одна реальная зацепка. Пифия! Ей каким-то образом подсунули все эти предсказания. Это мог сделать только преступник, ну, или его подельник. Как бы то ни было, ниточка напрямую ведет к убийце. Я собираюсь еще раз наведаться к мадмуазель Флоре и все-таки выяснить, что там за оракул такой, если не у нее самой, так у кого-нибудь из ее приближенных.

– А что вы думаете о записке?

– Думаю, ее напечатали на машинке, чтобы я или кто другой не узнал бы почерк. Это значит, нам случалось его видеть.

– А насчет литографии?

Руднев почувствовал в интонации Белецкого какую-то несвойственную тому тревожность.

– Что тебя беспокоит, Белецкий? – Дмитрий Николаевич впился в друга тем своим взглядом, которым, казалось, умел прожигать душу насквозь.

Белецкий немного помолчал, будто собираясь с духом.

– Дмитрий Николаевич, – заговорил он наконец, сбиваясь с русского на немецкий, – вы gestern (нем. вчера) отмели предположение о том, что Rächer (нем. мститель) может быть из числа тех, кого вы разоблачили как Täter (нем. преступника). Сказали, что здесь Privatangelegenheit (нем. дело личное). Но я вот все пытался понять, почему он выбрал «Клевету». Ich dachte (нем. Я подумал)… А что если в каком-то из своих дел вы habe eine schrecklichen Fehler gemacht (нем. допустили ужасную ошибку)? Что если einen unschuldigen Mann (нем. невиновный человек) из-за этого понес unverdient Bestrafung (нем. незаслуженное наказание).

Дмитрий Николаевич вздрогнул.

– Это не исключено, – отчеканил он. – И признаться, меня страшит мысль о том, что на моей душе может быть такой грех. Но это ничего не меняет для нас в текущем моменте! Что бы там ни двигало убийцей, мы обязаны его остановить. И давай займемся этим. Я отправлюсь к пифии, а ты и впрямь пересмотри-ка все дела, в которых я участвовал, и отбери те, где обвиненный под наш профиль подходит.

– Мне не нравится, что вы поедете один, – нахмурился Белецкий.

– Мы это уже вчера обсудили, – отрезал Руднев. – Если тебе так будет спокойней, я возьму оружие.

Савушкин примчался в контору еще до рассвета и оказался там первым, не считая дежурного. Он знал, что Анатолий Витальевич тоже непременно явится рано, как это всегда происходило во время ведения непростого дела, и рассчитывал на возможность поведать начальству свою версию без свидетелей. Савелий Галактионович пытался убедить себя, что желает разговора tête-à-tête в силу своей чрезвычайной скромности, но в глубине души он осознавал, что на самом деле страсть как боялся, что Терентьев всерьез его не воспримет, и хотел избежать публичного фиаско.

Анатолий Витальевич пришел где-то через час и крайне удивился, обнаружив в конторе своего помощника.

– Савушкин, вас что, с квартиры выселили, что вы тут ночуете? – недовольно поинтересовался он.

– Я не ночую, – робко возразил Савушкин. – Я специально пришел пораньше.

Терентьев пригвоздил Савелия Галактионовича строгим взглядом:

– Похвальное рвение, молодой человек! И что же вы такое натворили, что вам пришлось «специально прийти пораньше»?

Подозрение, абсолютно незаслуженное и высказанное столь неприкрыто, задело младшего делопроизводителя за живое, так что вспыхнувшее в нем негодование придало ему храбрости.

– Мне нужно поговорить с вами, Анатолий Витальевич. Это очень важно! – выпалил он на одном дыхании.

Строгость на лице начальства сменилась тревожным недоумением.

– О чем же?

Савушкин разве что не перекрестился прежде, чем ответить.

– Я знаю, кто людей душит и картины из них собирает, – Савелий Галактионович изо всех сил старался, чтобы голос его прозвучал убедительно, но к концу реплики как-то совсем съехал на неуверенный шепот.

Анатолий Витальевич крякнул и уставился на своего помощника с каким-то смешанным выражением озадаченности и усталого раздражения.

– Я так понимаю, Савушкин, у вас версия имеется? – счел нужным уточнить он.

Савелий Галактионович смог только кивнуть.

Абсолютно неожиданно для него суровые черты лица чиновника особых поручений смягчились. Он указал помощнику на стул, и когда тот послушно сел, придвинул себе другой и расположился напротив.

– Ну-с, милостивый государь, извольте! Я слушаю вас, – произнес Анатолий Витальевич и крайне серьезно и заинтересовано склонил голову набок.

Проявленный надворным советником очевидный интерес к его идее непередаваемо вдохновил Савелия Галактионовича. Робость его улетучилась, и он бойко произнес:

– Сопоставив все имеющиеся в распоряжении следствия факты, как то: специфика мест преступлений, установленный мodus operandi преступника, показания свидетелей, заключения патологоанатома, и подвергнув их анализу по методу логической дедукции, а также применив современные знания в области криминальной психологии, я пришел к однозначному выводу, что преступником является… Дмитрий Николаевич Руднев.

Терентьев замер, даже моргать перестал. Потом он несколько раз открыл и