Личный паноптикум - Евгения Викторовна Якушина

понимаете?! – воскликнул Руднев. – Этот тип не просто убийца! Он счеты со мной какие-то сводит. Уеду я или не уеду! Он не успокоится, пока душу мне не измотает своей игрой, хоть здесь, хоть на краю света! И что бы ты там, Белецкий, ни говорил про мою гордыню, но ты сам… и вы, Анатолий Витальевич… могли бы вы спокойно жить, зная, что невинных людей лишают жизни только потому, что хотят вам что-то доказать?! – Белецкий и Терентьев молчали, а Руднев продолжал в сердцах: – Вы предлагаете мне уехать, бежать и позволить преступнику продолжить убивать во имя ненависти ко мне, впрямую им объявленной?! С моей стороны такой поступок будет не просто трусостью! Это бесчестие! Я обязан остаться! Обязан принять вызов! Обязан остановить этот кошмар!

Друзья не посмели возражать Дмитрию Николаевичу. Вопрос о неприемлемости отъезда был определен однозначно и более обсуждений не допускал.

– Так, – проговорил после непродолжительного молчания сыщик, – высказались, и будет… Давайте теперь по делу… Есть у вас, Дмитрий Николаевич, хоть какое-то предположение о личности преступника?

Руднев отрицательно мотнул головой.

– Подумайте, – настаивал Терентьев. – Вы более десяти лет лиходеев всех видов и сортов ловите. Может, у кого из них на вас особо острый зуб? Или может, кто из их родных или сотоварищей в ваш адрес чрезвычайную претензию имеет?

– Анатолий Витальевич, я думаю, тут не среди преступных элементов искать нужно, – возразил Дмитрий Николаевич. – Тут что-то личное. Очень личное!

– Пусть так! Тогда личных своих врагов назовите!

– Да нет у меня таких врагов! Откуда им взяться? Родственников у меня не осталось, чтобы наследство делить. Службы я не несу, чтобы с кем на карьерной лестнице локтями пихаться. Политикой не интересуюсь. В свете появляюсь крайне редко и только по большой необходимости. Если уж по чести сказать, я едва ли не затворник.

Анатолий Витальевич потер подбородок, переглянулся с Белецким и вкрадчиво спросил:

– Ну, а в делах амурных? Романов-то у вас немало было. Может, кому рога так мозги натерли, что бедняга сбрендил и пошел людей душить, да Русский музей из них выкладывать.

– Анатолий Витальевич! – возмутился Руднев. – Романы мои все в рамках приличий! К тому же ревнивцы выяснения отношений в долгий ящик не откладывают, а негодование свое высказывают прямо и однозначно. Будь у меня соперник в отношениях с дамой, он бы на дуэль меня вызвал и на том бы успокоился.

– Хорошо, – не унимался Терентьев. – Так, может, дело в вашем творчестве? Может, кто завидует вам? Ну, не знаю… Картину там вашу какую критики похвалили, а его поругали… Человека от зависти и переклинило.

– Это ж какие страсти, по вашему мнению, в художественном мире творятся! – усмехнулся Руднев. – Просто «Моцарт и Сальери»! Да только мне до Моцарта далеко. На меня бы яда пожалели…

– Что это вас, Дмитрий Николаевич, вдруг скромность-то обуяла? – хмыкнул Белецкий и добавил уже серьезно: – Если уж мы вспомнили классиков, может, стоит внимательнее приглядеться к той литографии, на которой записка была напечатана? У нас она, кажется, есть в альбоме.

Белецкий удалился и вскоре вернулся, неся в руках огромный альбом с цветными литографиями, переложенными серой-голубой папиросной бумагой.

Дмитрий Николаевич полистал альбом и нашел репродукцию «Клеветы».

– И что весь этот балаган значит? – скептически спросил Терентьев, тщетно пытаясь уловить суть замысловатого сюжета. – При чем здесь клевета?

– Это аллегория, – принялся объяснять Руднев. – Клевету изображает вот эта девушка, которая тащит к трону царя Мидаса невинного. Ее науськивает Зависть, а помогают ей Коварство и Обман. У несчастного оклеветанного нет никаких шансов на справедливость, поскольку советниками царя являются Подозрение и Невежество. Вот они невесть что нашептывают царю в его ослиные уши. Эта траурная старуха олицетворяет Раскаяние, которое смотрит на обнаженную Истину.

– И как вы, Дмитрий Николаевич, умудрились понять, кто здесь кого изображает? – подивился Анатолий Витальевич. – Я бы никогда не догадался!

– Я и не догадывался. Я знал. Боттичелли воспроизвел сюжет картины древнегреческого художника Апеллеса, который был описан Лукианом, автором «Правдивой истории».

– Ну раз Лукианом, тогда вопросов нет, – проворчал сыщик. – Судя по названию его сочинения, свидетель он надежный… Так какие идеи, господа?

Терентьев обвел друзей вопрошающим взглядом, но те в ответ лишь развели руками.

– Тогда значит, спать! – скомандовал Анатолий Витальевич. – Глядишь, утро вечера мудренее будет. Завтра еще раз все обсудим на свежую голову.

Глава 15

Первым делом на свежую голову Белецкий погнал Руднева в еще влажный от росы сад и устроил ему там разминку с двойным усердием, в счет пропущенной накануне.

Сердобольный Тимофей Кондратьевич хоть и привык, что барин с управляющим регулярно тузят друг друга, словно неразумные мальчишки, или шпагами тычутся, на этот раз не стерпел затянувшейся сшибки и пришел Дмитрию Николаевичу на выручку, принявшись возмущенно пенять неугомонному Белецкому, что, де, завтрак давно накрыт, и кофий стынет. А потом за завтраком ворчал уж на драгоценного барина за то, что тот от трапезы всячески отвлекался, делая какие-то записи и что-то рисуя в блокноте. Под конец не выдержал и Белецкий.

– Дмитрий Николаевич, да поешьте вы уже! Что вам там покоя не дает?

– Я пытаюсь отделить зерна от плевел, – не поднимая головы от блокнота, ответствовал Руднев.

– А без метафор?

– Я ранжирую известные нам факты по степени значимости в вопросе определения личности преступника. Вот, например, история с отравленным вином скорее всего к нашему делу и вовсе отношения не имеет.

– Почему вы так думаете?

– Потому, что инцидент с вином по времени совпадает с устроенной Золотцевым мистификацией, которая должна была привести нас ко второму «шедевру», а, как я уже объяснял, при ином стечении обстоятельств первый заговор мог сорвать второй, который практически наверняка был устроен нашим мстителем.

– Ну, по времени-то они могли случайно совпасть, – возразил Белецкий. – Или же план с заманиванием вас в Мочалинский дом был страховочным, а основной расчет шел на то, что вы уснете от барбитала.

– Зачем бы это было нужно?

– Не знаю! Может, вас хотели перетащить на место преступления, чтобы вы там очухались, ну и…

– И умер бы там с перепугу!.. Хорошо, Белецкий, что ты не злодей! Уж больно у тебя ум коварный!

– Ум у меня логический, – невозмутимо пожал плечами Белецкий. – И логика мне подсказывает, что мы имеем дело с извращенным разумом, при оценке которого ни в чем нельзя быть уверенным.

– Тут я с тобой соглашусь…

– Вы сказали, ранжируете факты. С вином вашу точку зрения я понял, а что, на ваш взгляд, должно помочь вычислить убийцу?

Дмитрий Николаевич перелистнул страницу блокнота.

– У меня