Личный паноптикум - Евгения Викторовна Якушина

Калисто и Руднев. По одной из стен на второй этаж шла наружная лестница с покосившимися перилами. Дверь, в которую она упиралась, была слегка приоткрыта. Еще одним строением, занимавшим часть этого убогого пространства, был тот самый дровяной сарай, за которым прятался Руднев.

Калисто оглянулась, а после громко свистнула, так мастерски, что ей бы позавидовал любой малолетний босяк с Хитровского рынка. Через минуту из ближайшей к женщине двери черного хода выступил кряжистый, но подвижный мужчина средних лет, одетый с той дешевой претензией на шик, которая однозначно выдает в людях дурной вкус, помноженный на тщеславие. Лицо у незнакомца было до крайности неприятным, но не столько своими чертами, сколько циничным и насмешливо-желчным выражением.

Руднев узнал в этом человеке таинственного репортера Правдолюба Безжалостного.

– Светлая нимфа Калипсо, богиня богинь12… – глумливо промурлыкал журналист, неторопливо приближаясь к служанке.

– У меня мало времени, – произнесла та на ломаном, но вполне понятном русском языке.

– У меня его еще меньше, красавица, и стоит оно дороже, однако вы заставили себя ждать, – презрительно ответствовал репортер.

– Вы готовы на мои условия? – спросила Калисто с вызовом, но голос ее, предательски дрогнув, выдал беспокойство и страх.

– Нет! – хохотнул Безжалостный. – Разумеется, нет! И вы, милочка, полная дура, если думали, что я соглашусь!

– Но обстоятельства поменялись! – в голосе женщины проскользнули нотки отчаяния. – В доме полиция! Агата убита! Я целую ночь провела за решеткой!

– За решеткой? Эко вас угораздило! – репортер присовокупил к реплике скабрезность и сам расхохотался над своей сальной шуткой. – Но с чего вы взяли, моя нимфа, что ваши проблемы меня хоть в малой степени касаются? Уговор есть уговор! Червонец за все и ни полушкой больше! Переговоров не будет!

– Однако, сударь, вы согласились встретиться, – Калисто дерзко вздернула точеный подбородок.

– Я джентльмен, и не мог отказать даме в просьбе о свидании, – лапищи журналиста потянулись к высоким грудям гречанки, туго обтянутым ситцем скромной целомудренной блузки с широким отложным воротником.

Калисто ударила Безжалостного по рукам и отпрянула.

– Ne me touchez pas! (фр. Не прикасайтесь ко мне!) – воскликнула она.

Журналист снова расхохотался, но руки убрал.

– Вы напрасно думаете, господин репортер, что ситуация полностью в вашей власти! – зло прошипела служанка. – Я знаю, что полиция ищет вас. Она знает, кто вы. У нее есть ваш портрет. Они подозревают вас в причастности к убийству. И если я расскажу им все, у вас будут большие неприятности!

– Ты не посмеешь, дура! – нахмурился Безжалостный.

– Посмею, если вы откажетесь заплатить за мое молчание!

– Если все вскроется, то в лучшем случае хозяйка вышвырнет тебя на улицу, как паршивую собачонку, а в худшем – тебе грозит тюрьма. Так что умерь свои аппетиты, греческая шлюха! Иначе пожалеешь!

– Я не боюсь вас! – вызывающе ответила Калисто. – Если со мной что-нибудь случится, в полиции окажется записка про вас.

– Ишь, какая предусмотрительная! – злобно ухмыльнулся журналист. – Но все ж верно говорят: у бабы волос долог, а ум короток. Придется преподать тебе урок. Знаешь, милочка, о чем будет моя сегодняшняя заметка? О том, какие безобразия творятся у нас в Первопрестольной среди бела дня. И куда только смотрит полиция?! Представляешь, четверо шурыг напали на служанку из приличного дома и от души позабавились над ней! Непременно сохрани газету, красавица, и когда в следующий раз вздумаешь шантажировать меня, перечитывай эту нравоучительную историю…

Правдолюб Безжалостный шагнул в сторону, а из-за его спины выступил кособокий детина в замызганной холщовой рубахе, разорванной до пупа. Лицо у этого типа тоже было перекошенным, отчего его похотливо-похабная улыбка выглядела не просто отвратительно, но и пугающе.

Калисто взвизгнула. В ответ на это от второй двери черного хода раздалось злорадное хихиканье, и оттуда появился маленький плешивый человечек, похожий лицом на голодного хорька.

Женщина в ужасе метнулась к арке, но из нее вышел третий изувер – толстый, словно боров, в прилипшей к потному сальному телу красной рубахе. Четвертый – долговязый и длинноволосый, похожий на опустившегося студента – возник из-за двери на втором этаже, к которой вела лестница.

– Подь сюды, курва чернявая! – пробасил боров и раскинул ручищи огромные, словно два весла.

Он сделал еще один шаг, поравнявшись с дровяным сараем, и тут в бок ему вонзился тонкий, острый клинок. Бугай ухнул, ухватился за рану, на мгновение замер с обалделым выражением на глупом лице, повалился на колени, а после рухнул лицом вниз и затих.

Произошло все это так быстро и неожиданно, что никто ничего не понял и даже не успел удивиться.

Из-за покосившейся двери сарая вышел Руднев. В руке у него была укороченная рапира с рукоятью щегольской трости.

– Замрите! – приказал он, но его не послушали.

Правдолюб Безжалостный схватил остолбеневшую Калисто и пихнул в объятия кособокому парню, а сам прошмыгнул мимо них и скрылся за дверью с проворством прячущейся в нору крысы.

Плешивый хорек выдернул из кармана небольшой пистолет с толстым коротким двойным стволом, но даже не успел прицелиться – Руднев молниеносно метнулся к нему, сперва ударил по руке, держащей оружие, а после оглушил, приложив золоченой рукоятью рапиры в висок.

Краем глаза Дмитрий Николаевич заметил, что стоящий на лестнице верзила лезет рукой за пазуху. Руднев перехватил рапиру в левую руку, а освободившейся правой выхватил из прячущейся под мышкой кобуры компактный «Смит-Вессон». Рявкнул выстрел. Патлатый проходимец взвыл, зажимая простреленное плечо, и выронил нож, который успел-таки достать, но не метнуть.

Из четырех противников Руднева боеспособным оставался один. Он держал за волосы онемевшую от ужаса Калисто и приставлял к ее горлу короткое, широкое лезвие вроде того, каким кроят телячью кожу.

Дмитрий Николаевич наставил револьвер на перекошенную физиономию бандита и произнес с расстановкой:

– Отпусти ее, иначе мозги вышибу!

Его спокойный, но угрожающий тон и холодное бесстрастное выражение лица сомнений в серьезности обещания не оставляли.

Глаза у кособокого забегали, а после того, как со стороны Большой Молчановки раздался свист городового, лицо его задергалось.

– Я отпущу тебя, – пообещал Руднев. – Просто оставь ее и проваливай.

Лиходей тут же бросил лезвие, оттолкнул Калисто и кинулся в арку, малодушно проигнорировав призыв о помощи своего раненого в бок сотоварища, очухавшегося и поднявшегося на четвереньки.

Отбросив клинок, Дмитрий Николаевич ухватил за локоть едва живую от пережитого кошмара женщину.

– Видите, сударыня, как опасно врать и связываться с негодяями, – назидательно произнес он по-французски и усадил дрожащую Калисто на ступеньку лестницы. – Можете не благодарить меня, но вот рассказать вам придется все. До прихода полиции у вас есть еще пара минут, так что вы вполне успеете