Личный паноптикум - Евгения Викторовна Якушина

на несколько секунд взгляд Дмитрия Николаевича сделался рассеянным и отрешенным, но потом он снова сосредоточился на рассказчице. – Я так понимаю, ваш заговор пошел не по плану?

– Да! Я добавила снотворное в вино, как научил меня журналист. Флора уснула, а вы, видимо, не стали пить. Потом и вовсе все пошло не так! Золотцев велел мне вырядиться Флорой и провести вас сюда. Я не могла отказаться, не вызвав подозрений. А после он испугался, что госпожа не просыпается, и вызвал доктора. Я успела подменить бутылку. Тут снова вернулись вы, стали задавать вопросы, узнали меня и сдали в полицию.

– Я так понимаю, ночь в каталажке и допрос не научили вас уму-разуму, – покачал головой Руднев. – Вы не только решили продолжить свою авантюру, но и захотели пошантажировать своего заказчика.

Калисто промолчала, а после спросила:

– Вы выдадите меня полиции?

Руднев смотрел на нее испытующе.

– Вы понимаете, что совершили преступление, сударыня? – ответил он вопросом на вопрос.

– Да, – потупившись, сказала женщина.

– И как мне кажется, не очень-то об этом сожалеете?

Калисто совсем сжалась.

– Вы выдадите меня Флоре? – тихо спросила она, оставив без ответа вопрос о сожалениях.

– Назовите мне хоть одну причину, из-за которой я не должен этого делать.

Гречанка вскинула голову и, глядя Дмитрию Николаевичу в глаза, произнесла едва ли не умоляюще:

– Я ее единственный близкий человек. Без меня она останется одна.

– Но вы предали ее!

– И Бог покарает меня за это, – уверенно произнесла женщина. – Но она не заслужила ни еще одного удара, ни одиночества. Пощадите если не меня, так ее!

– Как я могу быть уверен, что вы не совершите против Флоры новых злодейств?

– Мы на святой земле, – с жаром ответила Калисто и соскользнула со скамейки, встала на колени, поворотившись в сторону церкви. – Я клянусь вам бессмертием своей души!

Она перекрестилась, пала ниц и поцеловала землю.

Руднев подал женщине руку и помог подняться на ноги.

– Ваша клятва – крайне убедительный аргумент, – произнес он. – Но, чтобы быть уверенным до конца, я поступлю следующим образом. Все, что вы мне рассказали, я передам дознавателю, ведущему дело об убийстве Агаты, и он приставит за вами наблюдение. Если хотя бы волос упадет с головы Флоры, вы сразу же окажетесь первой подозреваемой и бежать вам никаким образом не удастся, поверьте мне. Вам все понятно?

– Да, сударь.

– Тогда еще вопрос. Вы знаете, как найти Правдолюба Безжалостного?

– Нет! Правда, нет! Он присылал мне записки через уличных мальчишек или побирушек. И им же я отдавала ответы для него.

– Как же вы вызвали его сегодня на свидание?

– Он написал мне вчера вечером, что знает про отмену сеансов и свяжется со мной через несколько дней, чтобы мы повторили заговор со снотворным. В ответ я написала, что хочу с ним встретиться и указала место, которое узнала случайно, когда бегала дворами до Собачьей Площадки. Там сапожник живет, который Флоре туфли ремонтирует.

– Если он снова выйдет с вами на связь, вы должны будете немедленно сообщить мне и чиновнику особых поручений Терентьеву, – Руднев написал имя Анатолия Витальевича и телефон сыскного управления на обороте своей карточки. – Это очень важно! Вам ясно?!

– Я все сделаю, как вы скажете, сударь! – заверила Калисто.

– Очень надеюсь на это, – отозвался Дмитрий Николаевич и добавил: – Вы можете идти.

– Спасибо вам! – гречанка порывисто схватила руку Руднева и прижала к своей груди. – Господь не забудет вам вашего милосердия!

Руднев отнял руку.

– Лучшей благодарностью для меня будет ваше благоразумие, – сказал он и, когда Калисто уже собиралась уйти, тихо произнес ей вслед: – Агату убил не оракул, ее убил человек. Опасайтесь его, сударыня.

Глава 17

В свете происшествия на задворках Большой Молчановки и поведанной Калисто истории Дмитрий Николаевич решил изменить свои планы и отложить визит к пифии. Он поймал извозчика – на этот раз, к счастью, молчаливого – и через десять минут был уже в Гнездниковском переулке, где располагалось сыскное отделение московской полиции.

Дежурный при входе доложил ему, что господин надворный советник отбыли по делам, но вот господин Белецкий находится здесь в архиве и уже довел до трясучки писарей и архивариуса.

Руднев поспешил в архив, где застал своего друга крайне раздраженным, перерывавшим кипы пыльных пожелтевших папок.

– Was für eine Sauerei! Ich kann nichts finden! (нем. Чертов беспорядок! Ничего невозможно найти!) – проворчал Белецкий, сердито поглядывая на притихшего в углу молодого человека с петлицами коллежского регистратора на новом, с иголочки, мундире.

– У тебя завышенные требования, Белецкий, – отозвался Руднев и подал коллежскому регистратору знак уйти.

Молодого человека как ветром сдуло.

– Что-нибудь удалось найти? – спросил Дмитрий Николаевич, беря одну из папок и перелистывая подшитые в ней протоколы и фотографии.

Белецкий отобрал у Руднева документы и вернул их обратно в стопку, всем своим видом давая понять, что даже Дмитрию Николаевичу не дозволяется нарушать определенный им – Белецким – порядок.

– Пока я пытаюсь разобрать все эти дела в соответствии с системой. Отбираю те, где преступник был душителем, где имело место надругательство над телами, где фигурировали произведения искусства и так далее. Кроме того, я исключаю тех преступников, которые уже умерли. Такие дела мы будем рассматривать в контексте версии о мести со стороны родственников или друзей.

– И что с твоим предположением о возможной ошибке в выводах следствия? – спросил Руднев.

Белецкий указал на отложенные в сторону несколько папок.

– Это дела, где доказательная база была наиболее зыбкой, и где обвиняемый так и не признал себя виновным, – хладнокровно ответил он. – Думаю, с них и надо начинать.

Руднев принялся сосредоточенно перебирать указанные папки.

Тут в архив постучали, и в дверь просунулась голова младшего делопроизводителя Савушкина.

– Анатолий Витальевич прибыл? – спросил его Руднев.

– Нет, ваше высокородие… то есть Дмитрий Николаевич… Но скоро будут, – торопливо ответил Савелий Галактионович и азартно объявил цель своего прихода: – Там задержанного привезли – одного из мастеровых, что галерею ремонтировал. Его арестовали, когда он пытался ювелиру сбыть серьги с жемчугами. Ювелир солидный, вот и вызвал городового. А субчик этот признался, что серьги ему какой-то господин дал в плату за ключ, который тот у пьяного галерейного сторожа стянул.

– Идемте, – велел Руднев, и втроем они поспешили в то крыло, где томились задержанные и где располагались глухие и мрачные комнаты для допросов.

Они прошли к самой дальней по коридору камере, у двери которой дежурил скучающий городовой в небрежно расстегнутом мундире, видимо, окончательно одурев от жары и духоты, царивших в здании. При виде подошедших