Личный паноптикум - Евгения Викторовна Якушина

– У вас дурные вести, Анатолий Витальевич? – спросил Руднев хмурящегося надворного советника.

– Да как сказать… – проговорил тот. – Я сейчас вернулся от барона Будберга13. Аркадий Францевич меня с собой на доклад брал. Их превосходительство крайне встревожены творящимися в Москве изуверствами и, что еще хуже, сильно опасаются, кабы сии неслыханные злодейства не пошатнули их кресло. В общем, Андрей Романович склонен ответственность с московской полиции на столичную переложить и посему намерен написать в Санкт-Петербург с просьбой прислать для руководства делом столичный чин. Аркадий Францевич кое-как выторговал нам неделю, так как, само собой, не желает, чтобы в его монастырь чужое начальство нос совало, но и он опасения имеет серьезные. И в первую очередь его беспокоите вы, Дмитрий Николаевич, в качестве, так сказать, катализатора всего происходящего. Единственное, что останавливает его от прямого требования к вам покинуть Первопрестольную, это надежда, не скрою, во многом подпитанная вашим покорным слугой, что безумца этого только лишь на вас, Руднев, как на живца, поймать и можно. Короче говоря, господа, времени у нас в обрез. Если в ближайшие дни дело не разрешится, вас, Дмитрий Николаевич, из Москвы выдворят, а мне руки свяжут. Вот, собственно, и все, что я имел вам сообщить.

– Ну, и что мы тогда тут сидим? – спросил Руднев, вставая. – У нас теперь еще больше причин торопиться!

– Ipsa se velocitas implicat (лат. Поспешность сама себя задерживает), – проворчал Белецкий. – С вашего согласия, господа, я все-таки досмотрю дела, хотя спешки это занятие и не приемлет. Следует признать, как это ни прискорбно, пока у нас нет понимания первопричины этого безумия, мы вряд ли вычислим преступника.

Возражений на это его замечание у друзей не нашлось.

Втроем они отправились в архив, где Старин должен был сделать свое экспертное заключение о фотографиях журналиста Безжалостного. По дороге их перехватил Савушкин.

Все еще пряча глаза и малость заикаясь, Савелий Галактионович деревянным голосом доложил о том, что господину надворному советнику пришел рапорт о происшествии близь Большой Молчановки, заявителем по которому значился его высокородие господин Руднев.

Приняв бумагу из рук трепещущего помощника, Терентьев зыркнул на него уничижительным взглядом и сухо велел отправляться в архив.

– Нечего здесь баклуши бить, Савушкин, а то, глядишь, опять вам какая дурь в голову стрельнет от безделья-то. Идите Старину помогите с документами.

Савелий Галактионович упрашивать себя не заставил и поспешил побыстрее убраться с разгневанных начальственных глаз.

Терентьев прочитал рапорт и присвистнул.

– Эким вы знатным господам шкуру-то попортили, Дмитрий Николаевич, – он порылся в картотеке и вынул два личных дела с фотографиями и бертильонажем. – Узнаете?

Руднев преступников однозначно признал.

– Кто они?

– Подручные Михея Черного. Этот тип, считай, со всех московских уличных девок кормится. Коты (жарг. сутенеры) мамзелей щиплют, а он, стало быть, с котов мзду взымает. Всю артель их паскудную в страхе держит. Квартирует в кабаке «Захаровский» на Хитровке. Сам оттуда не вылезает, как паук из угла, зато паутину на всю златоглавую раскинул.

– Как вы, Анатолий Витальевич, сказали, кабак называется? – переспросил Белецкий. – «Захаровский»? Я это название встречал в статьях Правдолюба. Он вроде как разоблачал безнравственность золотой молодежи, которая по развращенности своей оттуда известного сорта барышень для увеселения себе заказывает.

– Так давайте, Анатолий Витальевич, наведаемся туда, – живо предложил Руднев. – Поспрашиваем местную публику на предмет знакомства с господином Безжалостным.

Терентьев окинул Дмитрия Николаевича скептическим взглядом.

– Вы уж простите, дорогой друг, – серьезно сказал он, – но вас я туда с собой не возьму. Вы мне своим видом всю репутацию попортите. Там люди серьезные и со своими представлениями. Они если узнают, что я якшаюсь с таким субъектом, как вы, всякое уважение и страх передо мной потеряют.

Дмитрий Николаевич хотел уж было возмутиться, но тут со стороны коридора, ведущего в архив, раздались шум и крики.

– Дымом пахнет! – навострился Белецкий и кинулся в коридор, Руднев с Терентьевым поспешили за ним.

В коридоре запах дыма стал отчетливым.

Добежав до угла и свернув, друзья увидели, что помещение затягивают густые серые клубы.

– Ваше высокоблагородие, в архиве пожар! – выкрикнул выскочивший им навстречу усатый городовой.

– Так тушить надо! – рявкнул в ответ Терентьев.

– Анатолий Витальевич, – усач попытался удержать надворного советника, ухватив за рукав, – там коробки с патронами сложены на время ревизии! Не ходите! Рванет же!

– Матерь божья! – ужаснулся Анатолий Витальевич. – А Савушкин?! Старин?! Видел их?

– Не видал…

Чиновник особых поручений отпихнул городового и помчался к архиву. Руднев с Белецким не отставали.

Архив был задымлен. В воздух поднимались тлеющие хлопья пепла. Пока горели лишь документы на столе и подле него, но огонь с опасной быстротой набирал силу, жадно пожираю старую бумагу, и настойчиво крался к бесконечным стеллажам с папками и стоящему у стены возле входа деревянному ящику, доверху забитому характерными желтоватыми картонными коробками.

Старин и Савушкин пытались сбить пламя пиджаками и затаптывали полыхающие и догорающие листы. К ним присоединился Терентьев, а Руднев с Белецким кинулись к смертоносному ящику, намереваясь оттащить его в коридор, но стенки у того еле держались, и от любого усилия опасный груз мог рассыпаться. Бросив ящик, они тоже принялись гасить бумагу.

Совместные усилия позволили локализовать огонь, но пепел по-прежнему летал в воздухе, грозя разнести почти усмиренный пожар.

Когда казалось, что опасность уже миновала, из коридора в распахнутую дверь ворвался коварный порыв сквозняка и метнул мерцающий рыжими всполохами пепел на ящик с патронами. Пересушенный картон занялся сразу. Языки пламени взметнулись так бодро, что пробежать мимо них, чтобы выскочить в спасительный коридор, никто бы не решился.

– Прячьтесь! – проорал Анатолий Витальевич.

И тут его едва не сбил с ног Вениамин Юрьевич, метнувшийся, словно безумный, к готовому в любой момент начать канонаду арсеналу.

– Там мой Кодак! – исступленно взвыл фотограф.

Его бесценный фотоаппарат и кофр лежали на краю ящика.

– Куда?! Ложись!

Надворный советник свирепо выругался и бросился за фотографом. Он схватил Старина за шиворот, толкнул за ближайший стеллаж и повалил на пол.

Белецкий рванул к ящику, держа в руках пиджак и надеясь успеть загасить пламя.

– Стой, Белецкий! – крикнул Руднев как раз в тот момент, когда раздался треск первого взорвавшегося патрона.

Одновременно с тем Дмитрий Николаевич опрокинул набок стол, швырнул за него Савушкина, а сам навалился сверху, вдавливая молодого человека в пол. Белецкий за те же пару секунд успел метнуться за несгораемый шкаф и вжаться в стену, прикрыв руками голову.

В следующий момент началось светопреставление, и сколько оно длилось, никто бы из пятерых не сказал. От треска взрывающихся патронов закладывало уши. Беспрерывно